Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Об этом я не думал. Придётся не смотреть в затылок жертве, когда буду сзади подкрадываться.

– Лучше всего следить за людьми краем глаза. Когда невидимка крадётся и при этом косится, он может остаться незамеченным.

– Разумно, – Воглев добродушно засмеялся, что было на него совсем не похоже. – Докуривайте и идемте ко мне в комнату. Я хочу вам кое-что показать.

ПРИГОВОР

14 сентября 1903 года за совершение ряда тяжких преступлений против честных борцов за народное счастье по приговору Тайного Суда казнён начальник С.-Петербургской сыскной полиции статский советник Владимир Гаврилович Филиппов. Исполнение приговора твёрдо направлено и решительно осуществлено Невидимой Рукой Тайного Суда.

Справедливая кара постигнет любого Пса и Вампира отныне и повсеместно, где бы он ни находился и под какой охраной ни прятался. Мы отомстим за наших погибших товарищей!

С нами Народ, с нами Бог и Справедливость!

Тайный Суд партии «Народная Воля»

– Вы теперь и суд, и экзекутор? – Савинков едва не произнёс слово «палач», но вовремя спохватился.

– Теперь я незримый дух, кто меня остановит? – спросил нигилист и расхохотался. – Невидимость – это свобода! Свобода воли. Мы же теперь сами по себе. Вы помните, о чём мы только что голосовали?

– Но вы написали приговор до голосования, а значит, вынесли его задолго до общего решения, – возразил юрист.

– Я знал, что мою идею поддержат. Мы давно обсуждали кандидатуры с Николаем Ивановичем, строили планы, вырабатывали схемы проникновения и отступления. Никому из членов ячейки, кроме вас, предложение не было внове. Псы режима ненавистны решительно всем, даже ярым сторонникам режима.

Савинков покачал одобрительно головой, хмыкнул, прикинул шансы.

– А справитесь?

– Если я справился в магазине и скрылся посреди заполненной прохожими улицы, что помешает мне проникнуть в дом, пусть даже придётся перебить всю охрану? У меня есть невидимый пистолет.

– До первого выстрела, – сказал Савинков. – Потом его испачкает пороховой нагар, и он станет видимым.

– Возможно, – не стал спорить Воглев. – Но когда я начну стрелять, Филиппову будет поздно спасаться бегством.

– Что дальше? – спросил Савинков. – Пленение и смерть?

– Потом я брошу пистолет и уйду, – как о чём-то само собой разумеющимся заявил Воглев. – Меня ещё поймать надо.

Террорист всё продумал.

– Значит, завтра?

– Сегодня ночью, – горячо и быстро сказал Воглев. – Надо спешить. Я теряю невидимость.

34. Кому грозит невидимая рука

«В ПЕТЕРБУРГЕ ШАЛИТ НЕЧИСТАЯ СИЛА», – гласил заголовок.

Анненский скомкал газету и швырнул её через всю спальню в угол. Поганец Ежов изловчился обрыскать всю округу и расспросить дворников и жильцов окрестных домов, которые много чего видели. Если не из первых уст, то со слов других очевидцев они пересказывали слухи и домыслы. Ежов прошёл по указанному ими пути, на ходу расспрашивая новых встречных, часто оказывающихся свидетелями, и накопал столько всего, не известного полиции, что знаменитый сыщик пришёл в бешенство. Пронырливый стрюцкий опубликовал всё в газете! Теперь грабитель мог прочесть в подробностях о своих просчётах и взять их на заметку, чтобы потом сделать выводы и избежать преследования полиции. Анненский дал себе слово при первой же встрече задать изрядную трёпку подлому щелкопёру.

– Валериан, ещё газет! – воскликнул Александр Павлович. – Да пошевеливайся, скотина!

Прекрасное субботнее утро омрачилось. Александр Павлович намеревался отоспаться, откушать в большом количестве миног и водочки, а потом направиться в бани. Репортаж проклятого стрюцкого послужил недобрым предзнаменованием по-настоящему плохих новостей, и они не заставили себя ждать.

Вместо газет на серебряном подносе Валериан, осторожно вбежав в спаленку и со всей почтительностью склонившись к уху ротмистра, деликатно поднёс лопату назёма:

– Посыльный из Департамента. Срочно-с.

– Что ему?

– Письмо. Только в руки.

Когда Александр Павлович в лазоревом шлафроке, крепко затянутом поясом, вдел ноги в шлёпанцы, сбросил вязаный ночной колпак и вышел в гостиную, Валериан препроводил ему навстречу полицейского унтера, смиренно ожидавшего в прихожей.

Простой белый конверт. Знакомый росчерк Лопухина: «Анненскому».

Собственноручное послание директора Департамента полиции в выходной день.

У знаменитого сыщика сразу испортилось настроение.

* * *

Полицейские любили Филиппова, хотя и едва успели узнать за те полгода, что он пробыл в должности. Лишённый чванства по природным свойствам, Владимир Гаврилович обладал ясным аналитическим умом и рассудительностью потомственного чиновника, а после университета сразу впрягся в лямку судебного следователя и на этом поприще зарекомендовал себя наилучшим образом. До назначения на должность руководителя столичного сыска Филиппов три года прослужил в Петербургском градоначальстве и никому не причинил такого зла, чтобы сводить счёты выстрелом в лоб. Он серьёзно подходил к делу, со всеми был в хороших, ровных отношениях, обдумывал поступки заранее, дабы не навлечь на себя козни и не преткнуться на карьерной лестнице. Департамент полиции он рассматривал как широкое поле для деятельности, которая будет способствовать переводу из пятого класса в четвёртый, в действительные статские советники, а оттуда – на новую должность. Открывающую превосходную площадку для прыжка в третий чиновный класс. Новый чин и новый награды без потребности шагать по головам.

И такого человека застрелили?!

Анненский искал мотивы и не мог их найти. Он мог понять, если бы покушались на него, но на Филиппова? Подобных людей не убивают даже случайные террористы. Даже по ошибке. В собственном доме, ночью, с объявленным приговором – ошибка была исключена.

Обнаруженный на письменном столе приговор представлял собой не слишком затёртый на сгибах и замятый по углам лист почтовой бумаги, пожелтевший по контуру. Что указывало на продолжительное пребывание его вверху стопы, но не на первом месте, а возле. Вероятно, он был вторым или третьим, а верхние использовали для черновика. Анненский наклонил бумагу, чтобы свет косо падал на лист. Он искал вдавленности, которые могли быть нанесены автором предыдущего письма. Если разобрать буквы посредством сильного бокового света – а во время обучения в Париже Анненский узнал, что такое возможно, – тиснение могло помочь выйти на след писавшего, а от него – к убийце.

Увы, лист был гладок. Автор приговора брал бумагу из дести поштучно.

Сыщик поднёс листок к органу обоняния. Крылья носа высоко поднялись, ноздри широко раздулись, Александр Павлович полной грудью втянул воздух. Запах гуммиарабика и галловой кислоты. Ализариновыми чернилами мог писать человек едва ли бедный, привыкший, чтобы его эпистолы красиво выглядели, а старую бумагу использовал, чтобы не привела к нему. Ещё был запах. Запах тела. Запах пальцев, державших бумагу, и кармана, в котором она лежала. Анненский запомнил его.

Почерк. Он был неровный, но крупный и разборчивый. Возможно, автор притворялся или поручил написать кому-то менее привыкшему к упражнению с пером.