Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Невидимка обратил к ней своё туманное лицо, красные круги зрительного пигмента повернулись в воздухе.

– А ты, любовь моя, – нежно спросил он. – Кого бы ты хотела?

– Я? Царя, – горячо прошептала Зальцберг.

Савинков поднял брови.

– За что?

– Царь – икона самодержавия, – прежним тоном ответила Ада. – Если свору царедворцев оставить без кумира, вы увидите, как скоро изменится страна.

– Пробовали уже с Александром Вторым, – рассудительным тоном бывалого «беса» заметила Морозова-Высоцкая. – Палочку только добавили в имени следующего царя. Ах, да, получили ужасную реакцию, в которой пребываем по сю пору.

Ада зарделась.

– Надо не только царя, надо весь род Романовых истребить, – пылко заявила она. – Чтобы наследников не было. Всех.

– До основанья, – севшим голосом поддержал Воглев.

– Вот это, я понимаю, нигилизм, – Савинков цинично хмыкнул и все стихли. – В этом я вижу истинный глобализм. С ним гордость паче сатанинской, а с тем самоуничтожение, – Савинков хотел сказать «самоуничижение», но вырвалось и он продолжил, не исправляясь: – Это путь в бездну, вот что во всём этом лично для меня ужасно. Хотя ужасного во всём этом нет, оно просто невообразимо. Терpop заведёт нас в преисподнюю. Впрочем, простите, я пьян.

Зальцберг расхохоталась. Савинков смущённо потупился. Воглев по-медвежьи заворочался, стул под ним заскрипел.

– Может быть, Ада и права, – задумчиво возразила графиня. – Убрать всех наследников, уничтожить самодержавие, как во Франции сделали. Пускай за власть в России борются политические партии, а не семьи, и будет у нас парламентская республика.

– Значит, террор! – глаза Савинкова блеснули.

36. На следующий день

В коридоре послышался шорох. Савинков открыл глаза и положил ладонь на холодную рукоять револьвера. Непривычно было обнаружить себя в нижней комнате, куда давно собирался перебраться. Непривычны были звуки за дверью. В мансарде он отдалялся от жизни дома, а тут влился и сторожко реагировал.

«Почему я здесь? – думал Савинков. – Забился как зверь в нору. Чего я здесь хотел? Почему не пошёл наверх?» Комната была запущенной, но просторной и значительно лучше обставленной. Он спал на широкой кровати. Хватило места положить рядом с подушками револьвер, не опасаясь, что он брякнется. По кровати можно было кататься с боку на бок и даже поперёк. Савинков привольно развалился на ней вместо того, чтобы скукожиться на диванчике покойного Штольца. Он почувствовал, что выспался, только жутко хотелось пить и ломило в висках. К счастью, спал в одежде, то есть наверняка обошлось без конфуза, да и возни было меньше.

Опустив ноги на пол, Савинков кое-как обулся. Облачился в жилетку. Стянул со стула пиджак. Большое ясное зеркало в овальной раме на цапфах отразило щеголеватого мужчину со слегка помятым и несколько мученическим (к головной боли добавилась тошнота), но от того тем более благородным лицом. Савинков подкрутил усики, огладил костюм, поворачиваясь перед зеркалом так и сяк, покачал его вверх-вниз, убедился, что с любого ракурса хорош или по крайней мере сносен, и покинул спальню.

В чисто прибранной столовой графиня раскладывала пасьянс.

– Bon matin, madame[27].

– Са va, monsieur Savincov?[28] – с иронией, переходящей в лёгкий сарказм, осведомилась Морозова-Высоцкая, отложила карты и посмотрела на него, будто ожидая насадиться зрелищем позора.

“Бывало хуже, но не было гаже”, – сказал он себе, однако в нём взыграл варшавский гонор. Савинков незаметно загнал ком из горла обратно в пищевод и ответил с некоторой галантностью:

– Са allait mieux, mais jamais plus merveilleux.[29] Затем доброжелательно кивнул, отвернулся, чтобы графиня не видела его лица, когда ком рванулся обратно, и чинно прошествовал к выходу.

– Возьмите что-нибудь на кухне, Марьи нет, – добавила ему в спину Аполлинария Львовна самым обыденным тоном.

Савинков остановился. Проявляя учтивость, повернул голову. Его слегка качнуло.

– Я её с поручением услала в город, – на устах графини заиграла победная улыбочка, словно она задумала хитрость, да не одну.

– О-о[30], – только и ответил Савинков, бледно улыбнулся в знак признательности и поспешил на свежий воздух.

Папироса заглушила дурноту и пробудила интерес к окружающей действительности. Воглева он нашёл в подвале. Невидимка в рабочей блузе возился с машиной жизнеобеспечения у дальней стены и негромко разговаривал с Кибальчичем. Воздух был пущен на малый напор, чтобы долго не пересыхал рот, и голова издавала негромкий речитатив. Воглев всегда так делал. На даче инженерам больше не с кем было вести продолжительные беседы, а поговорить хотелось.

– Взорвать бомбу на заседании Комитета министров? – переспросила голова, печально взирая на дверь, в которую заходил Савинков. – И где вы находите шанс на успех? Любое дело можно разрешить просто, логично и красиво, но этот способ всегда неправильный. Подобный вашему замысел строится без учёта массы смежных обстоятельств, значительно затрудняющих дело и усложняющих процесс, лишая его эстетики.

– А вот и Борис Викторович! – приветствовал невидимка.

– Зашёл проведать, – с похмелья Савинков избегал разглагольствований, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего.

– Вчера был незабываемый вечер, – деликатно прокомментировал Кибальчич.

Савинков опасливо покосился на него и смолчал.

– Помните, как мы посвящали Аду? – спросил Воглев, переходя к аэратору позади подставки.

– С трудом.

– И что потом было? После того, как мы ей показали подвал?

– А мы ей показали?

– Вы не помните?

– Теперь начинаю смутно припоминать, – соврал Савинков.

– Как вы к Аде приставали, – глумным тоном продолжил невидимка. Грязные пальцы его были видимы и мелькали с ловкостью необыкновенной.

– Помилуй бог, – не поверил Савинков.

– Впрочем, я не ревную. Пускай Ежов беспокоится.

– Кстати, где она?

– Отправилась в город вещи собрать, чтобы переселиться к нам.

– О-о, – только и сказал Савинков.

– Что?

– И вы её отпустили?

– Ада не выдаст тайны. Она столько носила секретов в приватной почте, что знакомство с Николаем Ивановичем едва ли послужит поводом продать нас полиции.

Савинков подумал, надо ли говорить, но всё же сказал:

– Она взяла драгоценности?

– Я ей подарил!

– Она не вернётся, – на душе у него стало холодно и пусто, ощущение утраты явилось моментально и оказалось всецелым.

– Вы не доверяете проверенному товарищу?

– Я доверяю разуму, – меланхолично ответствовал юрист. – Ада была предана ячейке, пока была бедна, как всякий бедняк предан делу справедливости, пока нажиться ему не дают люди и обстоятельства.

– Да что вы такое несёте! – троглодит даже оставил работу, выпрямился и развернулся к нему. – Вы не…

Но тут заговорил Николай Иванович, и Воглев немедленно замолчал, прислушиваясь к авторитету.

– А ведь Борис Викторович прав, и я разделяю его мнение. Пауки, темнота, грязь, отрезанная голова, – мягко сказал Кибальчич. – Какой здравомыслящей барышне это понравится? Я нашёл Аду Зальцберг исключительно здравомыслящей и по этой причине буду сильно разочарован в