Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Невидимка осклабился во всю свою чёрную пасть и снял шляпу. Вид его оказался неожиданно пуга-ющ даже для «бесов», которые за время перекура присмотрелись к одёжке и обратно поверили, что имеют дело с нормальным человеком. Тем ужаснее предстал невидимка перед непосвящённым. У него не было лица. Вместо глаз в ямах пылали отблески геенны огненной. Над ними висел мутный белёсый ком головного мозга, увитый розовой паутиной кровеносной сети, их прикрывали розовеющие прожилки мышц. Сквозь всё это можно было разглядеть спинку скамейки и сосны за ней.

Влажный беззубый зев распахнулся посреди поросли намечающихся усов и бороды, и в нём зашевелился обложенный белым налётом язык.

– Не спрашивай, кому грозит Невидимая Рука, если думаешь, что она грозит не тебе! – исторг грубый рокот изуродованный троглодит.

Полицейский ахнул, схватился за сердце, но отважно шагнул навстречу чудовищу, как мимо пустого места пройдя мимо Савинкова.

– Ах, не зря к вам зашёл, – от всей души заявил городовой. – Вот же ж свилось кубло бесовское. Мы-то в околотке гадаем, взаправду ли всё, что о вас дачники судачат. Нипочём теперь не откупитесь.

Невидимка расхохотался ему в лицо. От демонического ржача городового шатнуло. Он глубоко вздохнул, покачал головой и сокрушённым голосом продолжил:

– Ужоснах, но ничё, все в охранку пойдёте, сукотники. Кровью блевать и признательные давать показания…

Савинков истово перекрестился и выстрелил ему в затылок.

37. Слухи

Туманный день погрузил столицу в непроницаемую пелену, как ёлочную игрушку в коробку с ватой. Хоронили Филиппова. Толпа скорбящих собралась на Новодевичьем кладбище, чтобы, раз уж не отстояли панихиду в Воскресенском соборе, то хотя бы присутствовать, когда будут выносить гроб.

Анненский в штатском платье стоял в охранении на краю людского скопления. Наблюдал подозрительных и готов был к решительному вмешательству, если бы кто-то в его секторе ответственности повёл себя агрессивно при приближении высоких лиц. Сейчас все великие люди находились в соборе, окружённые надёжными людьми и переодетыми жандармами. Александр Павлович позволил себе отвлечься и смотрел, как с увядшего дерева время от времени падает жёлтый лист осенний прямо на снующих по булыжнику голубей. Голуби клевали брошенное чьей-то щедрой рукой пшено и не волновались. Захотелось разбежаться и врезать по ним с ноги. Анненский даже услышал и почувствовал, столь велика была грёза: пинок, хлопок, полетели перья. Попал!

Когда жандарм вынырнул из сладких грёз, к удивлению своему обнаружил практически рядом знакомую сутулую фигуру. Нерон Иваныч в ватном картузе, тёплом пальтишке нараспашку, из-под которого выглядывала новёхонькая кубовая рубаха с жар-птицами, пестрядевых портах и залихватских сапожках гармошкой, наряженный как на праздник, но всё же не ярко, пробирался с пролетарской деликатностью к своему куратору. Протиснулся, кряхтя, протянул окостенелую от иглы и дратвы ладонь.

– Почто заявился? – негромко выцедил Анненский. – Тебя кто сюда звал?

– Такого жирного фазана угрохали, грешно не посмотреть, – заявил Нерон Иваныч, будто хвастался добычей. – Мне баба газеты читает, когда я не стукаю, а тихонько подшиваю и не пьян. Вот, зашёл глянуть, как оно на самом деле.

Сапожник был весёлый, но не навеселе. Он совершенно открыто воспринимал похороны начальника сыскной полиции с ликованием. И для многих простолюдинов, понял ротмистр, это тоже не похороны, а парад.

– Как же вы нас любите, – сквозь зубы сказал он.

– Чего-сь? – прикинулся глухим сапожник, чтобы не было последствий.

– Что в городе говорят вот обо всём вот этом?

– Баба слухи с базара принесла, – поделился Нерон Иваныч. – Объявился давеча инсургент-еретик Азарий Шкляев. Из Вятки приехал. Потаённое орудие террорной борьбы всех жидов и сицилистов. Так вот, он умеет проходить через стены совершенно особым, ему одному только свойственным образом. Дьявольским разумением он выискивает щели в стенах и протискивается скрозь них, как вода. Поди-ка поймай такого. Его и кандалами не удержишь.

– О чём ещё на базаре говорят?

– Говорят, что это он убил, – сапожник кивнул на Воскресенский собор. – Филиппова-то.

– Если так, кто следующий? – вслух задал себе вопрос Анненский, озирая поверх голов врата собора. На собеседника он не оборачивался, и на них никто не обращал внимания. – Ты двигай отсюда, не пались. Увидят знакомые, не обоснуешь потом, о чём со мной тёр.

Толпа зашевелилась. Движение её, распространяющееся от храма вовне, показывало, что понесли гроб.

– Расход, – приказал Анненский. – Держись от меня поодаль.

Высшие чины, окружённые офицерами Отдельного корпуса жандармов в форме и при оружии, демонстрирующие всем возможным террористам присутствие силы, потянулись к яме. Всего же людей с погонами было необычайно много. Оно и неудивительно – провожали в последний путь крупного полицейского начальника. Едва ли какому анархисту достало бы отваги заявиться на Новодевичье кладбище с револьверами, чтобы изловчиться упромыслить министра внутренних дел или градоначальника.

Процессия пошла. И действительно, из дверей Воскресенского собора выплыл на плечах словно облитый чёрной глазурью лакированный гроб, столь аппетитно выглядящий, что от него хотелось откусить изрядный кусок. Влекомый толпою и оставаясь с краю её, Анненский побрёл к могиле.

Воскурялся ладан, возносилась к небу молитва.

– Об упокое-еении раба Божия Владии-имира, – голосил дьякон.

Толпа выдыхала, погружённая в скорбь и любопытство.

– Какой же он раб божий, ежели он статский советник? – рассудил себе под нос приютившийся возле Анненского плюгавенький мужичонка в армяке, подпоясанном вервием. – Оно ж по всем понятиям высокородие…

– Молчи, Каляев, – прошипел жандарм. – Почему не в ссылке? Посажу.

Мужичок от великой стеснительности комкал в руке шапку. В волосах его застряла солома и овсяные ости, будто спал на конюшне.

– На кладбище хватать? Побойтесь Бога! – тихохонько, чтобы не слышал народ, возмутился беглый при понятиях. – Я зашёл проявить уважение.

– Вот и стой смирно, раз пришёл. Где твой друг Савинков? Бежали вместе?

– А бес его знает, – простодушно отозвался мужичок. – Столько времени утекло… Теперь, наверное, в Женеве.

– В Озерках он, а не в Женеве. Встретишь, скажи, чтобы пришёл и сдался, пока не затянули черти в омут. Сам тоже явись. Отбудешь ссылку, да начнёшь новую жизнь с чистой совестью. Что ты как извозчик, ты же корректором работал? Образованный человек, а выглядишь как хам. Одумайтесь! Пропадёте оба, дураки.

– Скажу, – пообещал Каляев и растворился в толпе.

Служба шла. На своём месте в оцеплении ротмистр углядывал всё больше такого, отчего мрачнел и поскрипывал жвалами. Праздношатающиеся слишком близко подвалили к вельможам, перейдя границу допустимого правилами внутренней охраны. Вот-вот жди покушения. В средних рядах суетливо мелькала мятая осенняя шляпа, из-под полей которой торчали большие уши и клочковатый затылок. Подскакивая, журналист пробирался вперёд, чтобы записать в книжку поминальные речи друзей и сослуживцев покойного, а также свои ехидные