Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

прогон аппаратуры посвятили облучению пистолета и костюма, который террорист должен был надеть на акцию. Динамит и средства взрывания оставили напоследок. Их ещё не было, а если бы Савинков не сумел их добыть, Воглев планировал отцепить вагон-салон от паровоза, не взрывая его. Затем проникнуть в вагон и застрелить императора, по возможности – с британским посланником, или убить их голыми руками. Троглодит это мог. Так или иначе, террористическая акция была бы исполнена.

– С Богом, Борис Викторович, – благословила графиня собирающегося на Пески за динамитом Савинкова. – Чтобы у вас всё получилось. Возьмите деньги, не жалейте средств. Купите динамит и скорее возвращайтесь.

Савинков взял из саквояжа не скупясь. Напоследок зашёл во флигель проверить камрада, за которого по привычке переживал.

Ежов ёрзал на койке, тайком растягивая верёвки. При нём сидела Марья, которая быстро вышла, не проронив ни слова.

Савинков подёргал узлы. Узлы держали крепко.

– Ну, как тебе в нижних? – холодно спросил он. – Доволен, что не посвятили раньше?

– Ты – элой, который стал морлоком, – слабым, однако не лишённым иронии голосом сказал Ежов.

– А ты элой, которого в морлоки не взяли, – высокомерно, но с христианским состраданием к убогому парировал Савинков.

«С Адой поговорил», – догадался он и подумал, всё ли о происходящем на даче рассказывает ему барышня из Питера, и что из рассказанного ею Ежов передаёт… Если передаёт, конечно.

– Если писателю нечего сказать об окружающем мире, он сочиняет фантастику. – Даже будучи привязанным к койке, фигляр был способен подлить яда. – Дойл и Уэллс пишут занятно, но это же англичане, а ты русский. Хватит держаться за фантазии, тасуй реальные карты. Кто ты на самом деле? Социалист или анархист?

– Террорист.

«У него мурло злобного шкодника, – вспомнил Савинков и склонился к нему, приблизив нос к носу. – Он и есть злобный шкодник», – осознал он и тут утвердился, что Ежов доносит намеренно, а не попусту мелет языком где попало.

Хотелось схватить его за грудки и бить по сусалам.

– Ты жив, потому что ты сикушное трухало, бздун, дристун и заячья душа, – Савинков взял репортёра за пуговицу. – Я не буду мараться в крови такого ничтожества как ты. Держи рот на замке, если не хочешь, чтобы за тобой гонялся невидимый Воглев или, того хуже, Юсси.

Ежов часто-часто закивал.

* * *

Хлопнул пистон, полыхнул магний.

– Готово! – Чистодел закрыл затвор фотокамеры, вынырнул из-под платка, отложил держатель вспышки на верстак, заваленный порченной бумагой, штихелями и медной стружкой. – Завтра вечерочком будет в лучшем виде.

Савинков отошёл от растянутой на гвоздях простыни. Отмахиваясь ладонью от витающей в воздухе белой гари, надел котелок. Достал из портмоне задаток.

– Замастрячу заграничную ксиву в лучшем виде! – заверил чистодел, перелистывая пластик «красненьких». – Польскую?

– Польскую, – сказал Савинков.

Водянистые хитрые глазки лизнули его по лицу, словно мокрый язык мёртвой собаки.

– Ежели пану неудобно ходить по улицам, могу сосватать ему добрую бабёнку, которая приютит его прямо в этом доме, пока готовлю ксиву. В лучшем виде!

– Пан любит гулять по улицам, – исполненный нерусского высокомерия Савинков двинулся к дверям и через плечо бросил: – До завтра.

План «деньги, паспорт и в Варшаву» начал претворяться, стоило добраться до денег. На Варшавском вокзале Савинков купил билет на берлинский поезд, благо для этой сделки не требовался паспорт.

«Когда буду творить мемуары, напишу, что бежал через Архангельск, – Савинков гнал от себя тёмный ужас, казалось, прилипший ко всему телу за время пребывания на инфернальной даче. – На пароходе до Норвегии, как Каляев советовал. А петербургский период совсем вычеркну из жизни и постараюсь забыть. Если его вообще получится стереть из памяти, конечно. Прочь из России, прочь из души!»

На дачу, однако, следовало ещё вернуться, а до этого добыть у Пшездецкого динамит, сберегаемый где-то в закромах. «Если только не набрехал для красного словца», – эта мысль тревожила террориста всю дорогу до Песков.

В сумраке петербургского позднего вечера Савинков прокрался во двор с флигелем. Знакомое окошко с треснувшим стеклом светилось на втором этаже.

«Бежал из ссылки, кругом темно. Нигде не светит мне родное окно,» – бывший агитатор «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» проглотил слёзы при мысли, что ему теперь действительно нигде не светит, а самым родным окном, в лучшем случае, будет сиять каморка слесаря Пшездецкого. Такой сделалась участь протестного активиста, вставшего на путь терроризма.

Содрогаясь под промозглым сентябрьским ветром, Савинков надвинул на уши поднятый воротник пиджака, плотнее запахнул отвороты и потрусил к флигельку. В правом кармане тяжело колыхалась бутылка «смирновки», без которой идти в гости к слесарю было бы просто неприлично.

Взбежал по ступенькам и торопливо застучал костяшками. Подул на руки, привёл в порядок костюм. За дверью заскрипели половицы.

Пшездецкий открыл не спрашивая, будто знал, кто там.

– Ну, заходи, – пригласил он.

Савинков прямиком прошёл в комнату, выставил на стол водку. Пшездецкий без разговоров присоединил к ней пару стаканов.

– Каким путями?

– Мимо проходил.

Слесарь добыл огурцов. Порезали на тарелке дольками, по-господски.

– Ну, будь здрав!

– Будем.

Савинков расслабился. В каморке было уютно. С его последнего визита не изменилось ничего. По стенам висели те же картинки из «Нивы». На табуретке возле кровати горела керосиновая лампа. На смятом покрывале лежала корешком вверх раскрытая книжка Луи Буссенара «Жан Оторва с Малахова кургана». Грамотный слесарь следил за новинками.

– Скучаешь? – спросил Савинков.

– Валяюсь помаленьку, – добродушно ответил Пшездецкий. – А ты как?

– Хех, камрад, мне скучать некогда, – агитатор внутри пробудился от глотка водки и с хитрецою проглянул наружу. – Давай ещё по одной, чтоб муха не пролетела?

Залпом проглотив водку, Пшездецкий сунул нос в рукав и втянул полной грудью, занюхал мануфактурной. Выдохнул. Уставился на гостя с выжиданием, пока Савинков закусывал огурцом.

– Как там моя игрушка, стреляет? – спросил, чтобы разбавить затянувшееся молчание.

– Стреляет, – заверил террорист. Учитывая дело, которое предстояло сейчас обсудить, он счёл нужным обойтись без недомолвок. – Я городового застрелил.

Пшездецкий не удивился.

– Прямо насмерть? – только и спросил он.

– Наповал.

– Точно не оправится и не расскажет?

– Мы с товарищами ему ноги потом отрезали, – как на духу выложил Савинков.

– О! – Пшездецкий поднял брови, как бы говоря: «Хороши же у тебя товарищи».

– Да, – сказал Савинков. – Предлагаю ещё по одной.

Слесарь не отказался. Выпили не чокаясь, третья пошла за упокой. Пшездецкий даже занюхивать не стал. Вместо этого достал портсигар, протянул Савинкову. Закурили. Посидели в оцепенении.

– Ну, брат, говори, – наконец молвил Пшездецкий. – Ты никогда не приходишь просто так.

– Нам нужен динамит, Збышек. Сейчас нам его негде взять, а ты говорил, у тебя есть.

– Почему-то именно этого я и