Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Савинков наполнил графине рюмку «Кюрасао», посмотрел на Ежова с выражением скорбной озабоченности, обдумывая услышанное. Затем налил ему и себе и уточнил:

– Но, позвольте, для чего полицейскому чину предавать царя, да ещё своего друга детства, не извлекая никакой выгоды и с немалым для себя риском?

– Политические воззрения изменились, надо полагать, за время пребывания во Франции, – как о чём-то привычном сказала Морозова-Высоцкая. – В Европе Саша перенял прогрессивные взгляды на устройство общества, и постепенно ему сделалось невыносимо жить в нашей отсталой стране. Как мне родственники мужа не послужили непреодолимым препятствием в деле добычи финансовых средств для работы ячейки, так и Николя не послужил Анненскому. Царь – первейший заложник политических взглядов. Именно полным отрицанием ценностей русской аристократии можно объяснить, что Саша тщательно избегает общества. Я же не выхожу в свет, вот и он… Мы с ним – нигилисты-невидимки, – графиня выронила рюмку и захохотала.

«Если они в салонах все такие полоумные, я бы их тоже избегал», – Савинков наблюдал за Аполлинарией Львовной в некотором остолбенении, пока Ежов, нетерпеливо дёрнувшись всем телом, не спросил:

– И что теперь?

– У Николая Ивановича имелся подробный план нападения на поезд, – беспечно ответила графиня и с трудом поднялась, опираясь на стол. – Борис Викторович, проводите нас в подвал, – сказала она со значением, так что Савинков не осмелился возразить, и посмотрела на Ежова. – Вы дождались своего посвящения.

Графиня, за ней Ежов и позади Савинков спускались по широкой лестнице с перилами.

«Вот и меня вели так же, – Савинков щупал в кармане рукоять револьвера. – Был ли Воглев в тот раз вооружён, чтобы застрелить меня, если начну вдруг чудить среди ценного оборудования? Или полагался на физическую силу и помощь Юсси? Да был, конечно, пистолет, с купцами-то на силу не полагался», – успокоил себя подпольщик и сразу об этом забыл.

Потому что графиня отворила дверь, и Ежова ввели в храм «Бесов».

– Товарищи, – твёрдым голосом объявила Морозова-Высоцкая. – Есть важное известие. Мы должны обсудить его немедленно. Сведение поступило от человека, которого я знаю лично и считаю заслуживающим доверия.

Пока она говорила, Ежов осматривался. Озарённый жёлтым светом ламп накаливания подвал в ближней части предлагал его вниманию разделочный стол с избавленным от одежды трупом, от которого Юсси успел отпилить ноги. Сам финн с лучковой пилой и измазанными по локоть руками, с засученными рукавами и в кожаном фартуке выглядел как человек, сосредоточенный на безотлагательном деле, от этого дела оторванный и очень желающий к нему вернуться. Михеля в подвале не оказалось – вероятно, отправился к топке. Воглев в зримом костюме выглядел странно. Даже прищурившись, слегка близорукий Савинков не мог с уверенностью сказать, есть у того голова или нет. Впечатление Воглев производил двойственное. Зато Кибальчич дополнил эффект в избытке.

– Подведите Ежова ко мне, – мягким, кротким, но неестественно громким голосом вследствие усиленного напора воздуха из баллона приказал он. – Я хочу рассмотреть нашего нового товарища поближе.

Когда журналист оказался подле стеклянного столика, на котором лежала живая человеческая голова, он с восхищением цокнул языком, огляделся и всплеснул руками.

– Ну, вы даёте! Откуда знали, что я приду? Етишкина ж мать! Долго готовили все эти декорации? Антон, чудило, сними уж свою маску или что у тебя там с головой. Спасибо, камрады. Честно, я тронут.

«Бесы» замерли, не находя слов.

Ежов засмеялся, всё ещё отказываясь поверить в реальность повседневного быта подполья. Тут мёртвому полицейскому отпиливают конечности, с подставки разговаривает человеческая голова, а старый приятель, которого он узнал по фигуре, не имеет ни головы, ни рук. Здравый рассудок подсказывал, что это постановка. Оценивая качество представления, устроенного в его честь, Ежов смеялся всё громче.

И громче.

И громче.

А потом выдохся и поверил, что всё не понарошку.

И лишился чувств.

39. Бомбист и нигилист

Упавшего товарища перенесли во флигель и привязали к койке. Марье поручили приглядывать за ним, чтобы не сбежал, а сами вернулись в подполье, чтобы решить, как поступить с подвернувшимся шансом.

– Это даже ещё лучше, чем взорвать Комитет министров, – не долго думая, проклекотала голова. – Убить царя, чтобы ослабить власть, чтобы власть рухнула, чтобы поднявшиеся из бездн вожди свергли престолонаследие и провели в стране грандиозные преобразования. Велика вероятность, что после убийства Николая Второго начнётся смута, а за ней последует революция. Более того, я уверен, что из-за убийства британского посла возможна война с Англией. Россия погрузится в хаос. В любом случае, полиция о нас забудет.

– Но это… чудовищно, – только и вымолвил Савинков.

– Вы хотите изменить себя в пространстве, перестав быть гонимой жертвой, но вы можете изменить и пространство вокруг себя, свергнув царизм и превратившись при новом строе из гонимой жертвы в героя, – подал надежду Кибальчич. – Или вы боитесь умереть?

– А вы не боитесь?

– С чего мне бояться смерти? Меня один раз повесили, один раз обезглавили, после чего я почти полвека провёл без движения на стеклянной доске. Что мне может быть страшно?

– Скука, – ответил Савинков.

– Скука – это действительно страшно, – согласился Кибальчич и добавил: – Вы её тоже боитесь. Поэтому оставьте сомнения, действуйте! Так победим. Наша сила в нашей автономности. Нельзя изловить террористов, соблюдающих конспирацию.

– Ежова направил сюда полицейский. Значит, мы под подозрением.

– Были бы под подозрением, давно бы нагрянула полиция с обыском, – буркнул Воглев.

– Если это действительно Анненский сообщил, а не Ежов придумал, – Савинков продолжал сомневаться. – С него станется. У Вульфа язык без костей.

– Вряд ли осмелился, повод слишком серьёзный. Он что, не знает, с какими ставками мы играем? – троглодит даже засопел от обиды.

– Вульф сбрендил, вы же видели.

– Это он сейчас сбрендил, а пришёл в своём уме.

– Он всегда был пустомеля, мог и соврать для уважения. Дескать, вот я какой, кого я знаю.

– Что мы теряем в таком случае? – рассудил Воглев. – Если я не обнаружу на путях царский поезд, тогда незаметно вернусь с вокзала, и мы приступим к осуществлению старого плана. Невидимость всё равно понадобится, так что мои сегодняшние мучения по любому не зря.

Слово невидимки стало решающим. Бомбист, которому едва ли было суждено вернуться с акции, а перед этим следовало повторить ужасную процедуру, имел решающий голос. Марью отрядили к аптекарю за свежим обесцвечивающим раствором и медикаментами. Труп городового подняли в дом и уложили в кладовой, а механизмы в подвале спешно привели в порядок. Испытательный