Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Савинков достал портмоне, отсчитал десять «катенек», специально для этого приготовленных. Один за другим выложил на стол перед слесарем листы банковских билетов.

– Я даю тебе за него тысячу рублей. Ради нашей борьбы мы готовы на всё, – Савинков специально выделил интонацией «на всё», чтобы у товарища не возникло сомнений, отдать иль не отдать. – Бомба есть средство выражения нашей идеи, а террор есть средство продвижения в область политических решений. Динамит мне нужен сейчас.

Пшездецкий даже лицом не дрогнул при виде денег. Мельком глянул на разложенные по столу купюры и в упор уставился на Савинкова. Не понять было, о чём он думает. Террорист постепенно напрягался, готовый при малейшей угрозе со стороны собутыльника схватиться за револьвер. Глаза Пшездецкого становились всё серьёзнее. Скучно ему теперь точно не было.

– Вы хотите убить царя?

Он ткнул пальцем в небо, но попал в яблочко. Однако такая проницательность была случайной даже для него самого, и Савинков не стал доказывать, насколько он близок к истине. Он снова сказал правду:

– Мы боремся не против царя, мы боремся за выживание.

Слесарь не стал уточнять, что это значит, а деловито поднялся:

– Добже!

Он мотнул головой с одобрительною усмешкой. Посмотрел на товарища с дружеским прищуром.

– А если бы тысячи было мало?

– Я бы добавил ещё, – спокойно ответил Савинков, и Пшездецкий почувствовал, что это правда.

– Сейчас будет тебе динамит.

По тому, как было сказано, сделалось понятно, что динамит будет прямо сейчас. Савинков всполошился.

– Он у тебя здесь, в комнате?

– Что я, дурной? На кухне храню!

Слесарь принёс бугристый мешок, наполненный динамитными патронами. Плюхнул к стулу Савинкова. Террорист поджал ноги. Гур-динамитные шашки застучали как глиняные комья. Слесарь полез под кровать, но выволок не железный сундучок, а квадратный деревянный ящик. Откинул крышку. В нём лежала бухта бикфордова шнура, коробка охотничьих спичек и нобелевские запалы.

– Вон, даже поджигу приготовил! – похвастался Пшездецкий, тряся над ухом коробку.

– Спасибо, камрад! – заторопился Савинков, забирая спички, пока они от тряски не вспыхнули и Пшездецкий не выронил их на запалы.

– Экий ты, брат, трусишка, – пьяно ухмыльнулся слесарь. – А я, вот, не боюсь.

– Я не взрыва в комнате боюсь, – соврал Савинков. – Я боюсь динамита лишиться.

Они разлили остатки водки и подняли последний тост за успешную террористическую акцию. На том богатый слесарь отправился на боковую, чтобы завтра вернуться на рынок, как ни в чём не бывало, а Савинков вернулся на дачу.

– Есть динамит, будет и покушение! – воскликнул Воглев, когда распаковали добычу. – Теперь я ангел смерти! Имя моё – Истребитель!

Для бодрости он снова принял стрихнина и стал совсем дикий.

«А если он переборщит с дозой и отравится?» – продрогший в пути Савинков ничего не говорил и только косился.

– Давайте его под лучи невидимости, – распорядился Воглев.

– А как же вы, Антон? – забеспокоилась Аполлинария Львовна.

– Динамит первым делом. Его много, он хорошо заметен, а я практически невидим.

Самомнение как будто добавляло ему невидимости до такой степени, после которой троглодита невозможно станет узреть. Подпольщики беспрекословно спустились в подземную лабораторию, которая за время отсутствия Савинкова оказалась приведена в порядок.

Голова, тихо шипя, взирала на их приготовления.

– Снарядите динамитные патроны сейчас, – только и посоветовал Кибальчич. – Наощупь это будет небезопасно и очень долго.

– Николай Иванович, вы – голова! – восхитился Воглев.

Он взял с полки нож и принялся быстро резать шнур.

– А что будет, если порох нагреется от взаимодействия с икс или эн-лучами? – пришло в голову Савинкову. – Нобелевский запал так и вовсе состоит из ампулы с чистым нитроглицерином, обложенной чёрным порохом.

– Я лежал под этими лучами. Лампы не сильно греют, – заметил Воглев.

– А если нитроглицерин каким-то образом прореагирует?

– Остановитесь, – попросил Кибальчич. – Я подумаю.

– Некогда думать, – отрезал Воглев. – Или мы берём бомбу, или мне придётся останавливать поезд без неё. Без взрывателей не будет и бомбы. Я не смогу пронести к царскому поезду столько заметных вещей.

– Тогда собирайте бомбу, – кротко ответил Кибальчич. – Если нитроглицерин всё-таки прореагирует, я без мучений прекращу своё жалкое существование.

Троглодит, возбуждённый стрихнином, зареготал как бешеный конь и стал снаряжать запалы. Над столом шевелились грязные пальцы невидимки. Казалось, они были слеплены из сгущённого тумана. Разобравшись с бикфордовым шнуром, Воглев стал связывать бечёвкой коричневые палочки динамита, обёрнутые в жёлтую бумагу-крафт. Когда бомба была готова, он зажёг керосиновую лампу. Передвинул реостат, снижая накал электрических светильников, чтобы не расходовать запас батарей, которым сегодня ещё постояло потрудиться. Настал черёд круксовых и гитторфовых трубок. Оглянувшись на операционный стол с лежащей на нём бомбой, невидимка глубоко вздохнул.

– Включайте смело, – предложил Кибальчич. – Вы не заметите, когда взорвётся динамит. Вспышка, удар и тьма придут в один миг, и на этом всё кончится.

«Я Вере денег не дал! – спохватился Савинков. – Их наверху целый мешок. Взял бы сегодня тысяч десять, а Збышек ей отнёс». Но сожалеть было поздно. Воглев перекинул оба рубильника.

Бомба не взорвалась!

Профилактика невидимости прошла значительно легче первой операции. Меньше обесцвечивающего раствора, меньше пребывания под живительными N-лучами и Х-лучами, меньше опиумных капель.

Воглев сумел встать со стола, одеться и подняться в комнату без помощи Савинкова. Он завалился на постель, отдуваясь после мучительной процедуры.

– Я посплю и приду в себя, – заверил он.

– Мы не торопимся, – сказал Савинков. – Поезд отправляется в четыре часа дня.

Он хотел удалиться, но невидимая рука задержала его.

– Помните, мы про свечку говорили? – слабым голосом спросил Воглев. – Что она сгорит и необратимо изменится, от неё останется только лужица воска.

– Да, но она даст свет и тепло.

– Она подарит людям свет и тепло. Но они пройдут, и люди едва ли вспомнят о ней. То же и с народниками. Кто вспомнит Кибальчича и самопожертвование Желябова? Они тоже свечи, озарившие путь народу и сгинувшие во тьме. И мы свечки, товарищ Савинков. Истаем без следа во мраке истории России.

– Мы оставим след! – пообещал Савинков и сам уверился в этом. – О нас вспомнят, Антон Аркадьевич!

– Постараюсь, чтобы вспомнили, – пробормотал невидимка и уснул.

40. Аннигилист

Перрон Царскосельского вокзала, у которого ожидал царский поезд, стерегли три кольца оцепления. Ротмистр Анненский в парадной форме, как все, кто должен был сегодня сопровождать Государя, стоял возле вагона охраны в хвосте состава, паровозною головою своею обращенного к выезду. Сбоку высился горой Лука Силин. Рядом с ним замер навытяжку железнодорожный жандарм – фельдфебель Воскобойников, приставив к ноге повторительное ружьё системы Мадсена. Громоздкое, тяжёлое, странное на вид и по свойствам оружие было получено из Кронштадтского арсенала.