Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

и, если желает описать тонкие движения души, ему неоткуда брать наблюдения, кроме как прислушиваясь к своему сердцу. В противном случае характер выйдет фальшивым, а Печорин не таков, Печорин живой. Значит, Печорин это Лермонтов и есть, а все его злодейства есть то, что Лермонтов и хотел бы сделать, да может случая не представилось или отваги не хватило.

Собрание зашумело.

– То есть ты считаешь, что Печорину под чеченскими пулями духу не хватило? – вспылил молодой упитанный разночинец с бородкой.

– С чего ты взял? – не чинясь, ответствовала Тарья.

– А ведь он под пули полез! – продолжал настаивать откормленный бородач.

– Считаешь ли ты Печорина слабаком? – задала вопрос бальзаковская дама.

– Я нахожу Печорина склонным к эпатажу и позёрству, но, в целом, он слаб и заслуживает поддержки, – хитроватые глаза финки сомкнулись в лисьи самодовольные щёлочки.

Аудитория перевела дух, чем воспользовался Горнфельд.

– Ваше слово, Аннет, – изящно всплеснул он тонкими пальцами в сторону барышни, сидящей напротив Тарьи.

Савинков только сейчас обратил на неё внимание. Барышня дисциплинированно помалкивала, пока ей не дали слово, и так замерла на стуле с выпрямленной спиной, отодвинутой от спинки, что – к гадалке можно было не ходить – летом кончила Смольный и ещё не очеловечилась после дрессировки.

Аннет была славянской наружности, и весьма привлекательной наружности! Высокая, хрупкая, с матовой просвечивающей кожей. Соломенные длинные волосы заплетены в толстую косу. На маленьком круглом личике большущие голубые глаза, в которых сжалось в комок привычно сдерживаемое самомнение.

Аннет сидела, закусив губу, ждала, когда ей разрешат выговориться.

– Не могу согласиться! Из рассказов Лермонтова со всей очевидностью следует, и автор неоднократно это подчёркивает, что Печорин деспот, его холодное сердце не знает жалости. Посмотрите, как он поступил с бедной пленной черкешенкой. Разве это отношение рыцаря к женщине? За ним стоит беспредельный эгоизм, претворяющийся в зверство. Офицер, над которым нет никакого начальства, похищает женщину и эксплуатирует её по своему желанию, фактически, обращая в рабыню. А когда ему старший товарищ указывает на недопустимость подобного поведения, что делает Печорин? Улыбается иронично и всем своим видом как бы говорит: ах, извини, друг мой, я такой какой есть и не буду иной, мир – тлен, смысла жизни нет.

– Там не так! – воскликнула барышня из дальнего ряда.

– У меня записано! – Аннет закусила губу.

– Значит, вы неверно записали.

– Ах, я бы за него вышла, – вздохнула другая девица из рядов.

На неё немедленно зашикали с таким искренним осуждением, что сделалось понятно – герой в нашем времени не остался бы одинок.

– Так как же вы считаете, Аннет? – попробовал навести порядок Горнфельд. – Имеет ли такой образ, в каком выразил героя Михаил Юрьевич Лермонтов, право на существование в обществе?

– Я считаю, что он незаслуженно поздно нашёл свою смерть. Печорин – скверный, аморал, он гадкий, гадкий. Он опасен. Он губит женщин, – щёки институтки зарделись. – Следует избегать таких, как Печорин, обходить их десятой дорогой. Этому и учит нас Лермонтов.

– А я бы его переделала, – сытно ухмыльнулась Тарья.

– Лермонтова? – метнул ядовитую стрелу разночинец.

– Печорина, – хмыкнула финка. – Я бы согрела ему душу. Со мной он обязательно стал бы другим.

– Ни у кого это не получилось, ни у Бэллы, ни у Мэри, – суровым тоном напомнила бальзаковская дама.

– Печорин был шибко умный. Сложно ему приходилось с простыми женщинами, – заметили из рядов.

– Вера была достаточно умная, – ответила дама, ненадолго обернувшись в ту сторону и договорив больше для руководителя кружка: – Всё равно ни у кого не вышло.

– Печорин всех отвергал, – встряла Аннет, и Савинков понял, что регламент порушился. – Он отвергал не потому, что они ему не годились, а исходя из самого принципа отрицания ради отрицания, но не доходя до отрицания отрицания, то бишь являл собой образ чистого и бесперспективного нигилиста.

Тарья подпрыгнула на стуле и издала пыхтящий звук, какой иногда издаёт квашня в кадушке.

– В отличие от современных мужчин, Печорин не только отрицал, но и искал! – финка как будто раздулась в пылу прений. – Он был тот старый тип нигилиста, какой не встретишь ныне. Думаю, если бы ему попалась умная женщина вроде Жорж Санд или меня, Печорин был бы счастлив.

– Жорж Санд – писатель, – явил начитанность бородатый разночинец.

– Печорин не был нигилистом, – раздался робкий голос из рядов.

– Нет, был!

– Все его любовницы были не вариант, это ясно.

– Все поступки мужчины совершают ради женщин.

– Жорж Санд – женщина!

– Так ли уж все?

– Всем это очевидно!

Все говорили разом, но не со всеми, а второпях как бы сами с собой. Савинкова так увлекла их игра, что он едва не крикнул: «Послушайте, Печорин – это я!»

Упредила Тарья:

– Печорину была нужна и умная, и понимающая, и чтоб хозяйственная, а не свезло с идеалом, вот он и пропал, – объявила финка, и все кружковцы дружно закивали – дескать, не пара ему никто из предложенных автором женщин.

– В наш век эмансипации? – скептически заметил разночинец. – Тогда ему точно чеченка нужна.

– Жорж Санд вообще писатель, – веским тоном подтвердила его заявление бальзаковская дама. – Вряд ли она хозяйственная.

– По-моему, Печорин боялся сильных чувств, а какая женщина, умная или хозяйственная, значения не имеет, – молвила Аннет, некритично поменяв своё мнение, лишь бы возразить оппонентке. – Печорин боялся проиграть женщинам, оттого и стремился их погубить.

Курсистка посмотрела на институтку, как может только богатая купчиха в магазине модного платья глянуть на дочь камергера, скупо улыбнулась уголками губ и обронила:

– Сами виноваты, если позволяли Печорину так себя вести. Если попадётся ему ТАКАЯ женщина, – при этом Тарья как бы посмотрелась в невидимое зеркало, – и возьмёт она его в оборот, так что деваться ему будет некуда, будет Печорин счастлив.

– Вряд ли, – завозражали ряды, не отдавая ей своего Печорина.

«Дуры все», – решил Савинков.

Закрывал букинистическую лавку дюжий приказчик Василий, судя по очкам, не чуждый чтения книг. Барышни одна за другой покидали лавку, подходя к Горнфельду поворковать и попрощаться, прежде чем выпорхнуть на улицу. Ведущий терпеливо ждал, не покидая своего места, благосклонно ответствовал, а отдельным избранным критикессам целовал на прощание ручку.

– Хорошо у вас тут, – Савинков приблизился к его столу, чтобы дать оправдание своему неожиданному визиту. – Благостно, тихо.

Из-под очков его ощупал быстрый взгляд проворных, как ртутные шарики, маленьких чёрных глаз.

– Должно быть, вам немало пришлось вынести, чтобы расценить здешнюю атмосферу как мирную, – с необычайной прозорливостью ответил Горнфельд, протягивая длинную руку с огромными запястьями и тонкими паучьими пальцами.

От природы немощный телом, он обладал невероятной памятью и посвятил себя стяжательству и накоплению знаний,