Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Вот как, – проронил Савинков. – И где я могу его найти?

– Алексей Максимович по своему обыкновению гостит у Константина Петровича Пятницкого на Николаевской, четыре.

– Вот как, – повторил Савинков. – Буду весьма признателен, если позволите взять газету с рецензией.

– Разумеется! – злорадно осклабился Горнфельд. – Этот номер ждал вас. Он дождался.

* * *

Светлый пятиэтажный дом с редкими эркерами располагался возле Невского проспекта.

Савинков наказал извозчику ждать и вошёл в парадное. Дом был хоть и господский, а малочинный, швейцара тут не сидело и даже признаки обустройства его гнезда отсутствовали.

«Откуда взяться, если тут селятся издатели, проезжие писатели и тому подобная публика», – с отвращением подумал Савинков и пожалел, что не остановился у магазина купить перчатки, ведь проезжал мимо.

Он поднялся по лестнице, близоруко приглядываясь к медным карточкам на дверях.

Константин Петрович

ПЯТНИЦКИЙ

Издатель

Савинков распрямился, оправил пиджак. Взял двумя пальцами ушки звонка и плавно, но энергично несколько раз прокрутил.

Изнутри зашумели весёлые голоса, мужской и женский. Как будто спорили дети, кому открывать, спеша наперегонки и не желая утруждать друг друга.

Отворил высокий господин лет сорока, с умным лицом прямых очертаний, русыми волосами, уложенными слева направо, пышными усами домиком и аккуратной бородкой-эспаньолкой. За овальными очками смеющиеся глаза. Господин был в жилете и без галстука. Вероятнее всего, сам Константин Петрович Пятницкий, директор-распорядитель книгоиздательского товарищества «Знание».

– Bonsoir[40]! – выпалил Савинков Он впервые разговаривал с настоящим издателем, а не печатником подпольных брошюр, и не знал, как себя вести. – Могу я видеть Алексея Максимовича Пешкова?

Пятницкий сохранил праздничное выражение лица, однако по челу его как будто пробежала надпись «Достали авторы».

– Конечно, он здесь. Входите. Как вас представить?

– Писатель Ропшин, – Савинков переступил порог издательского дома, из вежливости снял шляпу. – Алексей Максимович давал рецензию на мои вещи…

– Алексей Максимович, – с подчёркнутым официозом, отчего ирония делалась до боли жгучей, крикнул Пятницкий, оборачиваясь в комнаты. – К вам автор! Выйдите, пожалуйста, на минутку.

Обращение к коллеге, предполагающее кратковременность визита непрошенного гостя, самонизложившегося до статуса отрецензированного автора, возвратило Савинкова в первобытное состояние. И когда в прихожую вышел Горький, его ожидал не смущённый молодой писатель, а беглый нелегал.

Всемирно известный литератор и драматург старательно придерживался коммерчески успешной роли босяка и скитальца, но в Москве незаметно для себя огламурился.

Писатели обменялись оценивающими взглядами. Горький был выше на дюйм, шире в плечах, практически, горизонтальных, старше Савинкова на десять лет и значительно более матёрый. Костлявый, но не худой, скуластый, с усами домиком, как у директора, но покороче ввиду соблюдения иерархии в книгоиздательском товариществе, он выглядел человеком значительной силы и выносливости. Густые волосы, разделённые прямым пробором, лежали широкими крыльями, почти касаясь плеч. Горький был одет в чёрную шёлковую косоворотку, подпоясанную узким ремешком с серебряными бляшками, на которых играли всполохами крошечные бриллиантики. Чёрные твидовые шаровары уходили в домашние начищенные сапоги, чтобы даже на паркете производить впечатление простонародца, не боящегося ступать по грязи.

– Здравствуйте! Ропшин? – с детской наивностью спросил Горький и обаятельно улыбнулся.

– Ропшин.

– Как вас величать по имени-отчеству? – Пятницкий был не столь проницателен и тёрт, как его компаньон, к тому же подшофе и оттого выказывал амикошонство.

– Борис Викторович, – покосившись слегка опасливо, но сочтя удобным для всех удовлетворить его любопытство, ответил Савинков.

– Меня вы откуда-то знаете, а Максим Горький в представлении не нуждается, – издатель не собирался пускать неизвестного автора дальше прихожей. – Итак, что привело вас сюда?

– Рецензия на мои рассказы в «Курьере».

– В «Курьере», – только и отреагировал на это Пятницкий.

Возникла пауза, за время которой издательские товарищи смотрели на жертву рецензии с выражением двусмысленным и многозначительным.

– И что же? – нарушил молчание Пятницкий.

– Мне угодно знать ваше действительное мнение, – Савинков спохватился и достал из кармана газету.

Пятницкий заметил на «шапке» 1901 год и с насмешкой спросил:

– Где же вы были раньше?

«В ссылке», – подумал Савинков, но сдержался.

– В отъезде, – сказал он. – Раньше в Санкт-Петербург вырваться не мог.

– Из каких мест изволите прибыть? – снисходительно испросил директор издательства.

«Из Вологды», – подумал Савинков, но привычка к соблюдению конспирации так крепко въелась, что он снова солгал:

– Из Варшавы. Так что же насчёт вашего впечатления, пан Горький? – доиграл роль до конца Савинков.

Московский рецензент тряхнул щёгольской гривой и улыбнулся с такой обаятельной скорбью, как мог улыбнуться сквозь слёзы обиженный и тут же обрадованный мальчишка.

– Признаюсь, я плакал, когда читал вашего «Сумеречного гения», – с воодушевлением отозвался Горький, являя абсолютную память. – А бунтарский дух «Факультета», вложенный в него порыв, всколыхнул во мне воспоминания о мятежной юности.

– Позвольте, – Савинков развернул газету. – В рецензии вы написали совсем другое.

– Когда первое впечатление прошло и возникла необходимость дать разбор и рекомендации, я понял, какое же говно эти ваши ранние рассказы. Все молодые талантливые авторы пишут примерно одинаково.

– Но вы сравнили моё творчество с Пшибышевским, – дрогнул Савинков. – И не в пользу пана Станислава.

– Подражание было заметно.

– Но пан Станислав гений, – Савинков вздёрнул подбородок. – Он прогрессивен, европейски мыслит и, к тому же, поляк!

– Поляк – это напыщенный пустяк с плохими остротами, – не сдержался Пятницкий.

Вспыхнув от гнева, Савинков бросился на него с кулаками. Первым ударом расквасил Пятницкому нос, вторым свернул очки. Поколотить чванного издателя помешал Горький, который быстро шагнул в драку и с маху врезал огромным кулаком Савинкову по горбу. Савинков закашлялся, машинально пригнулся, боднул головой Горького в живот и обхватил обеими руками поперёк туловища. Горький по-мужицки хакнул, согнулся, но не сломался. Отступая под напором Савинкова задом наперёд к зеркалу и своротив корзину с зонтами, лупил кулаками по спине, тщась отбить лёгкие. Попадало больно. Савинков мычал и крюком снизу вверх тыкал Горькому в промежность, однако попадал всё время мимо яиц, а вот удары противника по спине достигали цели. Савинков потерял дыхание и упал, когда рука сама собой разжалась, и противник отступил, не достигнув стенки.

Савинков корчился на полу, но сумел вдохнуть и вернуть силу. Он встал на четвереньки, продышался и поднялся, шатаясь. Пятницкий забился за угол коридора и выглядывал, капая юшкой и благоразумно избегая боя. За его спиной мелькало женское личико, которое Савинков по причине близорукости и с устатку воспринимал размытым белым пятном без выражения. Он повернулся к Горькому и сжал кулаки. Горький оказался слегка взъерошен, и только. Богемный причесон разлохматился, но глаза горели, и всем своим видом знаменитый писатель демонстрировал превосходство опытного рецензента перед молодым талантливым автором.

Хрипло выдохнув, Савинков кинулся в атаку, держа руки перед грудью, локтями