Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

прикрывая солнечное сплетение и печень, но мощный кулак волгаря прилетел сбоку из-за предела видимости. У Савинкова полыхнула в глазах магниевая вспышка, он обнаружил, что лежит на полу, перед носом настелены планки паркета, а в голове гудит ровный шум парохода.

Он лежал с полным отсутствием воли определить своё состояние. Потом его подняли. В вертикальном положении разум стал возвращаться. Ему сунули в руки мокрое полотенце, и Савинков обтёр им лицо, подумав, что это может ему пригодиться.

Пятницкий куда-то исчез. Какая-то женщина неосознаваемой внешности и возраста молча стояла перед ним, понятно было только, что она в бежевой полосатой кофточке и тёмной юбке с воланами. Савинков старался не смотреть на неё. Ему было тошно и хотелось уйти.

– Не ожидал от вас, – раздражённо говорил Горький. – Точно это безобразие в порядке вещей. Вы ко всем так являетесь?

– Я сейчас уйду, – пробормотал Савинков.

– Вот ваша шляпа, – Горький сунул ему в руки головной убор и деловито отворил дверь. – Идите.

Савинков кое-как нахлобучил котелок, протянул Горькому мокрое полотенце и вышел, споткнувшись о порог.

* * *

Савинков приехал в Озерки экспроприировать экспроприированное, одержимый тупой злобой и желанием поскорее свалить в Европу. В лоно цивилизации! Подальше от дикарей. Тем более, что царь убит и страна со дня на день окажется ввергнута в хаос безвластия и войны с Англией, а, возможно, революции и гражданской междоусобицы с сопутствующими голодом и болезнями. Кто её знает, эту Россию? В ней никогда не было порядка. Встреча с некультурным писателем Горьким и его негостеприимным издателем лишний раз подтвердила это.

Наказав извозчику ждать возле калитки, Савинков быстрым шагом пересёк двор, отметив, что паровая машина исправно стучит и в сарае светит керосиновая лампа. Дом же был тих и тёмен. Он проник на веранду, ощупью добрался до жилой половины и прокрался к комнате Воглева. Из-под двери пробивался тусклый луч. В комнате шурудили.

«Невидимка вернулся! Убил царя и вернулся!» – Савинкова пробил холодный пот, он сам не знал почему. Встретиться с Воглевым, когда решил ограбить партийную кассу, было непередаваемо страшно. Однако настроенный действовать и от переживаний совершенно не помня себя, Савинков выхватил револьвер и распахнул дверь.

У стола при свете свечки Марья пересчитывала деньги.

– A-а, ты, барин, – неприветливо зыркнула она и вернулась к прерванному занятию.

– Где Антон Аркадьевич? – Савинков испытал невероятное облегчение и даже не задумался спросить, по какому поводу она занимается столь странным делом и почему не зажжёт лампу.

– Почём знать? – молвила прислуга, пожав плечами. – Верно, Антон Аркадьевич отгулялся. На небесных пажитях ноне.

– А ты что делаешь?

– Собираюсь, – Марья сноровисто перекладывала разрозненные купюры в стопки по номиналу, не обращая внимания на револьвер. – Юсси обещал, что будет ждать меня в Гельсингфорсе. Вот я и несу через границу. Бабу шмонать не станут.

– Что это ты в Финляндию собралась?

– А чего фараонов ждать? Они скоро будут, газетчик-то сдриснул.

– Ведь он же привязанный был? – опешил Савинков.

– В сортир отпустила под честное слово. Так молил, бедный, будто мамкину сиську просил.

– Где Аполлинария Львовна?

– В подвале, с головой. Прощаются оне, – голос Марьи дрогнул, руки перестали раскладывать деньги. Она повернула голову и пристально посмотрела на Савинкова, который смутился и спрятал «наган».

– Всё, кончено. Побежали, – пробормотал он.

– Барыня не едет. Немчик тоже решил остаться. Будут Николай Иваныча беречь до последнего. Не бросят его.

– А ты бежишь?

– Юсси сказал бечь.

– Тогда и я побегу, – стряхнул с себя вину хотя бы перед бабой революционер. – Полиции с меня уже хватит.

– Сходишь откланяться? – мотнула головой Марья в сторону коридора. – Не увидитесь ведь больше.

– Нет, – твёрдо сказал Савинков и шагнул к столу. – Значит, так, Марья. Деньги мы сейчас поделим.

– А не жирно будет? – зло спросила Марья и встала перед ним, загородив общак. – С чего тебе деньги? Ты уже брал.

– И ещё возьму, – спокойно ответил Савинков. – Не ты одна едешь за границу.

– А вот это видел? – Марья поднесла к его носу большой грязный кукиш. – Нанося, выкуси.

Савинков оторопел от её бесстыжей наглости. Он попробовал обойти, но Марья снова заступила ему путь, и сдвинуть её с места у хлипкого ссыльного не получилось. С крестьянской упёртостью отстаивала она свою долю, и не в этот вечер поражений мог Савинков надеяться на удачу.

– Ты сбрендила, дура? – возмутился он. – Давай поделим поровну.

– Фигу с маслом, – с торжеством ответила Марья.

– Вот Юсси бы это не одобрил, – попробовал возродить навыки юриста Савинков, но час выдался неурочный.

– Это наше приданое! – объявила Марья. – А ты езжай, барин, в своё панство, там тебя примут пшеки.

Савинков отступил, тяжело дыша. Баба тоже переводила дыхание после схватки, из которой вышла победительницей.

– Что за день такой сногсшибательный? – пробормотал Савинков, вытащил «наган» и взвёл курок. – Дура.

Ушатав сегодня пару мужиков, Савинков уверенно добавил бы к ним и бабу. Несколько секунд он водил стволом вверх-вниз, размышляя лишь: «В голову или в сердце? В голову или в сердце?»

– Чёрт с тобой, – Марья отступила. – Дели.

Отдавая дань уважения Юсси и не желая ссориться с клинком революции, коли уж отпустил служанку и она всё ему расскажет, Савинков располовинил награбленное. Кроме того, Марья забрала золотые украшения, не доставшиеся Аде Зальцберг, и амулет купца Вальцмана – золотой гугель около пяти фунтов весом.

Набив карманы, Савинков прошёл в свою комнату, зажёг лампу и принялся собирать вещи. Собственно, кроме саквояжа, в который он переложил банкноты, больше нечего было брать. Новую одежду, как и новый саквояж, имело смысл купить перед отъездом, чтобы не вызывать сомнения у таможенника своим затрапезным видом. Проверив паспорт, он обнаружил, что некоторые буквы смазались. Фамилия теперь читалась как «Ястрженбекий» и отдавала туретчиной. «Похож ли я на хорвата?» – засомневался Савинков, вглядываясь в мутное зеркало, а потом плюнул и перестал бояться.

– Будь что будет, – пробормотал он и уложил в саквояж поверх денег «наган». На границе может пригодиться.

Он сел на извозчика и покатил в город. Надо было стряхнуть с подошв прах Озерков и приготовиться к отъезду в мир иной, цивилизованный, лучший.

Тому, кто готов щедро платить, Санкт-Петербург способен предоставить всё самое люксовое. Савинков снял номер в гостинице «Англия» с видом на Исаакий и заказал ужин в номер. Лёжа в мраморной ванне, он разглядывал никелированные краники и ждал стука в дверь с требованием: «Откройте, полиция!», но не дождался.

Утром он потребовал в номер завтрак и газет. В газетах ни слова не было о покушении на Государя Императора. Савинков решил, что для прессы ещё рано. Он выписался из гостиницы и