Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Противники снова закружились в танце смерти. Террорист рычал и скакал, как объевшаяся тропической листвы обезьяна. Он был довольно массивен и весьма физически крепок. И хотя ротмистр порхал вокруг него как мотылёк и жалил как шершень, убийца стойко переносил удары и не выдыхался. Бил Анненский наугад. Уверенно он видел только топор, а о положении тела мог лишь догадываться. Левой ногой он пнул невидимку в колено, правой саданул сбоку в бедро. Прянул назад, удаляясь от топора, отпрыгнул. Снова сблизился и пнул невидимку в промежность. Звонко треснули яйца. Оглушительный стон народной боли разнёсся над путями Царскосельской железной дороги.

Невидимка из последних сил махнул топором, но поторопился – жандарм успел отскочить, но не успел приблизиться. Доля секунды решила исход битвы. Топор чавкнул, провалившись по обух в грязь. Невидимка выдернул его, занёс над головой, превозмогая боль, и шагнул враскорячку к Николаю Второму.

Гулко ударил выстрел, другой, третий, четвёртый и пятый. Анненский слышал шлепки пуль по телу невидимки и видел, как в воздухе возникают и повисают чёрные точки – остановившиеся в туловище смятые комочки свинца. За шестым выстрелом был смачный хруст, и что-то тёплое брызнуло Анненскому в лицо. Туманные пятна повлеклись вниз. Послышался звук упавшего тела.

Лука Силин опустил дымящийся «смит-вессон».

Александр Павлович отёр рукой лицо и почувствовал, как ладонь сделалась жирной.

– Зря, Силин, – запалённо дыша, бросил он. – Я бы его живым взял.

Унтер-офицер переломил револьвер, выкинул гильзы и снарядил каморы патронами. После чего, шатаясь, добрёл до пустой выемки в траве, приобретшей форму лежащего человека, и выстрелил в неё ещё трижды, не сказав ни единого слова.

43. Ищите Горького

В квартире Горнфельда вкусно пахло розмарином и жимолостью. Прислуга помогла разоблачиться, и Аркадий Георгиевич проводил гостя в кабинет.

– Вас интересует «Курьер»?

– Именно «Курьер».

– Если вас не затруднит, – вежливо предложил немощный критик. – На этажерке внизу та стопа в чёрных досках. Отыщите год.

Савинков достал с полки тяжеленные плиты годовой подшивки, прошитые белым шнуром и обложенные лакированными дощечками. Газеты слежались и выглядели ровными и свежими, будто только сейчас сошли с печатного станка. Савинков отыскал требуемое, принёс подшивку к письменном столу, за которым в большом кожаном кресле расположился Горнфельд, бережно перелистал и впился глазами в колонку.

«Недавно мне пришёл конверт. В нём лежали три рассказа двух разных авторов. И если «Плач девушки перед замужеством» Н. Молдаванова можно прочесть в литературном разделе этого номера…»

– Не нужно, – помрачнел Савинков и пропустил кусок, посвящённый чужому успеху.

«В. Ропшин – молодой, подающий надежды писатель, реалист, стоящий в позе декадента. Его рассказы «Факультет» и «Сумеречный гений» напитаны пафосом борьбы. В них много желания, но – ни капли умения.

«Сумеречный гений» по форме является зарисовкой. В нём нет истории. Есть мятущиеся образы берлинской литературной тасовки – галдящие, спорящие и, безусловно, сильно пьющие люди. Вся их возвышенная германская пылкость больше напоминает пьесы Пшибышевского – «целая Голгофа мучений и боли, целая геенна борьбы с самим собой». Это восторг и ярость маниака, неизменно переходящие в стадию упадка и творческого бессилия.

«Факультет» более близок к рассказу по форме, но по стилю заметно, что и тут не обошлось без Пшибышевского. Тут его «Синагога сатаны» на петербургский лад. Броское перечисление прилагательных – В. Ропшин рисует картину ламинарными мазками, показывая протестный настрой юридического факультета и его участие в студенческих волнениях 1899 года. А ведь корни литературы – это люди и только люди. Писателю полезно изучать людей, жизнь, которой они живут, условия, которые оказывают на них влияние. Чтобы поднять читателя над его внешними условиями бытия, вырвать его из цепей унизительной действительности, нужно увлечь за собой в глубину текста, которая для этого должна быть создана. Но в «Факультете» нет глубины и нет глубоких характеров. Нырнув в эту мелкую реку, читатель расшибётся о её плоское дно. Уважение к писателю как дружескому и великодушному проводнику, создателю новой, «второй» природы возникает, когда читателя проводят сквозь жизнь, с которой он хорошо знаком, и при этом учат чему-нибудь новому, чего он не знал и не замечал в человеке. Для этого писатель должен уметь понимать людей, знать их гримасы и повадки, а это даётся только разнообразием и значительным объёмом увиденного. Не факультет задаёт тип студента, а студенческие характеры создают образ факультета.

Быть писателем – великое счастье, ибо Вас будет читать народ! Молодой автор В. Ропшин искренне и ненасытно жаждет свободы – в ней красота и правда! Так пусть же он оторвётся от затхлого мира факультетов и смердящей богемы Берлина и вольётся в жизнедеятельный народ, потому что на заводах и фабриках происходит сейчас рождение нового психологического типа, ищущего путь созидания новой общественной морали, новой жизни и нового искусства!»

– Из-за этого я пошёл в Петропавловскую крепость и ссылку? – беззвучно прошептал Савинков. Взгляд его обратился в пустоту и замер.

«Горький поймал меня в ловушку, а я поверил ему, поддался ему, не заметив лживого двоемыслия и противоречивого вывода. Как глуп и наивен я был тогда!»

– Ну, да, проходная рецензия Максима Горького. Там сотни их, – кивнул Горнфельд на стопы «Курьера». – Он самотёчные рассказы как семечки лузгал, а в «Курьере» отзывы давал за копеечку. Не то, чтобы беден, просто ему это нравилось.

– У меня в «Курьере» рассказ вышел, – глухо сказал Савинков. – «Терновая глушь». Я его в ссылке написал и из Вологды отправил. Номер за восьмое сентября прошлого года. У вас должен быть.

– Так вы Канин?

– Второй раз Ропшиным не подписывался, вдруг в редакции запомнили.

– Почему, простите, выбрали такой псевдоним?

– Дочь не выговаривала «Таня», – Савинков нежно улыбнулся. – Называла себя Каней. Вот и я назвал себя Каниным, на удачу.

– Действительно, повезло.

– Не надо было посылать Горькому, – лицо Савинкова окаменело. – Надо было прямиком отправлять в «Курьер». От Горького одни неприятности.

– Ищите Горького в себе, – посоветовал Горнфельд. – Где-то в глубине вашей души есть мудрый внутренний рецензент. Он всегда поможет толковым советом, а мнение авторитетов до добра не доведёт, это я вам как битый авторитет говорю. Найдите в себе своего маленького внутреннего Горького, консультируйтесь с ним в минуту писательского затыка. Так обрящете литературный успех.

– Если бы я нашёл в себе Горького, я бы его задушил, – признался Савинков.

Горнфельд вскинул крохотную свою голову. В глазах его затлел смрадный огонёк.

– Кстати, вы знаете, что Горький сейчас приехал