"Современный зарубежный детектив-25". Компиляция. Книги 1-18 - Арнальдур Индридасон

Уайт снова вонзил лопатку в землю, только на сей раз по самую рукоять. Когда он поднял голову, он продолжал улыбаться, но морщины вокруг глаз сказали мне о том, что его терпение на исходе.

— Я хочу, чтобы вы поняли, мистер Наварр: ваш отец портил мне жизнь, но не так сильно, как это началось после его смерти, когда мной занялись вплотную и когда открыли настоящую охоту на ведьм, пытаясь отыскать, на кого повесить вину за убийство. С тех пор я на протяжении многих лет трудился, чтобы вернуть себе положение в обществе, и мне совсем не хочется, чтобы оно пострадало от беспочвенных рассуждений о далеком прошлом. Надеюсь, я достаточно ясно выразил свои мысли.

Пока Уайт говорил, по лужайке к нам подобрался Лаббок и теперь с почтительным видом стоял в нескольких ярдах, держал в руке сотовый телефон и ждал, когда ему предложат подойти. Уайт дал ему возможность подождать.

— Мы с вами поняли друг друга? — очень тихо спросил меня мистер Уайт.

Я кивнул.

— Кстати, я забыл, как вы обычно убивали своих конкурентов — пулей в глаз?

На мгновение лицо Уайта застыло, потом улыбка медленно вернулась на прежнее место, и он выдохнул:

— Вы действительно очень похожи на вашего отца, мой мальчик. Желаю удачи.

Его голос прозвучал почти искренне, но я ждал от него не совсем такого ответа.

— Может, в таком случае, вам следует попытаться мне помочь? — предложил я.

Уайт проигнорировал мои слова, встал на ноги, стряхнул землю с джинсов и только тут, похоже, заметил стоявшего неподалеку Лаббока.

— О, прошу меня простить, мой мальчик, — сказал он. — Мне нужно поговорить по телефону. Эмери вас проводит.

Эмери протянул мистеру Уайту телефон и кивнул мне, чтобы я шел за ним в дом. Я встал с каменной скамьи.

— Мистер Уайт, — позвал я.

Уайт уже забыл обо мне и мило беседовал с кем-то про погоду в Вера-Крузе. Услышав меня, он оглянулся и убрал телефон от уха.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли: если вы лжете, если вы убили моего отца, я собственными руками закопаю вас в вашем саду.

Он улыбнулся, как будто я поздравил его с днем рождения.

— Не сомневаюсь, что вы так и сделаете, мой мальчик. Доброго вам дня.

Он снова отвернулся, совершенно спокойно, и, направившись в глубь сада, заговорил со своим собеседником про плюсы и минусы владения недвижимостью в Мексике.

Эмери взглянул на меня и разок хохотнул, потом похлопал по спине, точно мы с ним старые друзья, и повел в сторону Белого Дома.

Глава 14

— Вот это мне нравится, — заявила моя мать.

Она пришла в мою квартиру около восьми часов, без Джесса, который остался смотреть матч с участием «Рейнджеров». Минут пять она рассуждала про «интересный спартанский вид» моего нового жилища, обрызгала все вокруг эфирным маслом, чтобы очистить ауру, и без особого энтузиазма принялась оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы похвалить. Наконец она заметила мексиканскую статуэтку, которую мне подарила Лилиан.

В тот момент, когда мать взяла ее в руки, Роберт Джонсон зашипел и снова ретировался в чулан. Глядя на статуэтку и вспоминая свой последний разговор с Лилиан, мне захотелось сделать то же самое.

— Думаю, он хочет, чтобы ты ее забрала, — сказал я. — И, вообще, она больше подходит к твоему интерьеру.

Глаза матери хитро сверкнули, и она уронила статуэтку в огромную сумку из золотой парчи.

— Я расплачусь с тобой ужином, дорогой.

И мы отправились на угол Куин-Энн и Бродвея.

Печально, но факт — я прожил в Сан-Франциско много лет, ходил в Чайнатаун почти каждый день, но мне так и не удалось найти такую же потрясающе вкусную курицу с лимоном, какую готовят в «Хунг-Фонге». Майя Ли придушила бы меня за такие кощунственные слова, поскольку в данном состязании участвует и их семейный рецепт, но такова правда.

Ресторан увеличился в размерах в два раза с тех пор, как я побывал здесь в предыдущий раз, но уже совсем немолодая миссис Ким продолжала им управлять. Она приветствовала меня по имени, причем мне показалось, что ее нисколько не волновало то, что я не заходил к ним целых десять лет, и отвела нас за наш любимый столик под неоновыми американским и тайваньским флагами, обнимающимися на потолке. Был вечер вторника, народ уже в основном поужинал, и мы сидели в зале одни, если не считать двух больших семей в угловых кабинках и пары парней, похожих на солдат из учебной роты, перекусывающих у стойки. Через пять минут после того, как мы сделали заказ, скатерть уже было не видно под тарелками с горами еды.

— Тебе не кажется странным, что Лилиан уехала в Ларедо на следующий день после твоего приезда? — спросила моя мать.

Сегодня она оделась совсем просто: блестящее черное с золотом кимоно, под ним черный «боди» из хлопка. Всякий раз, когда она за чем-то тянулась, золотые и янтарные браслеты на запястьях цеплялись за крышки на блюдах, но ее это, судя по всему, нисколько не беспокоило.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Мы немного повздорили. Это была не ссора.

И я рассказал ей про Дэна Шеффа, кусок дерьма из ада. Мать кивнула.

— Я помню его мать по «Яркой шали». — Она помахала в воздухе палочками для еды, словно прогоняя навязчивый образ. — Жуткая особа. Можешь не сомневаться, женщина, которую зовут Кэнди,[176] не в состоянии нормально воспитать ребенка. Так, что еще произошло?

— Больше ничего, — пожав плечами, ответил я.

Она нахмурилась:

— Выглядит как совсем неуважительная причина для того, чтобы уехать из города.

— Возможно, к этому имеет какое-то отношение Бо Карнау. У меня сложилось впечатление, что ему нравится, когда возникают стрессовые ситуации.

— А ты не отступай, — посоветовала мне она. — Так, давай-ка я погадаю тебе на чайных листьях.

На самом деле я пил пиво, но мою мать никогда не смущали такие мелочи, как точность. Она налила мне чаю, сама его выпила и перевернула чашку на салфетку. Я так до сих пор и не знаю, развлекается она таким способом, или у нее действительно имеется система, позволяющая извлечь какой-то смысл из того, что остается от разных напитков, но она принялась внимательно изучать коричневые чаинки, время от времени издавая глубокомысленное «Хм-м-м».

Солдатики около стойки оглянулись на нее, когда она занялась ворожбой, один что-то тихо сказал, и оба рассмеялись.

— Нехорошо, сынок, — произнесла моя мать своим самым убедительным цыганским