Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

и попросили немного рассказать о себе. Птиц растерялся. Ему было наплевать, напечатают его когда-нибудь или нет, и он буркнул, что сообщить о себе ему нечего, на чем разговор и закончился. Позднее ему снова позвонили и предложили заехать за авторскими экземплярами и некоторой суммой денег. Он заехал. Деньги оказались небольшими, а в нескольких номерах журнала он обнаружил свои стихи, которые когда-то писал Еве. На него обрушилась депрессия, он сорвался и несколько дней пил, не появляясь на работе. С трудом выйдя из запоя, он зарекся иметь дела с журналами и снова вошел в обычную колею своих серых будней.

Несколько месяцев ему продолжали приходить бандероли с книгами для Димыча. Он забирал их с почты и, сидя над новенькими томами, тихо стонал от боли и одиночества.

Среди книг Димыча, рядом с переводами из Упанишад, даосских и буддийских трактатов и иных трудов, Птиц нашел и Библию. Она пестрела, как и другие подобные издания, множеством закладок. Птиц взял толстый том в руки, раскрыл для начала наугад и сразу уперся взглядом в подчеркнутый рукой Димыча фрагмент. Это было из «Книги Иова», и стих, сопровождаемый чернильным отчерком Димыча, гласил: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Птиц перечитал его снова и вдруг словно бы проснулся. И тут же понял, что порог, который он обнаружил недавно, только что им преодолен.

«Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне».

Птиц увидел свою жизнь, точно рентгеновский снимок собственных легких, — словно бы со стороны и оттого будто бы серьезней, глубже, отчетливей.

Вот тогда-то он и понял, что у него всегда был враг. И открытие это было еще более пронзительным потому, что врага этого Птиц знал и раньше. Враг этот всю жизнь шел за ним — даже не крался, как это пристало врагу и шпиону, — а именно шел, спокойно и уверенно, бок о бок, да еще и в ногу. И постоянно портил эту жизнь Птица, гадил в нее, всячески вредительствовал и, в конце концов, отнял всех его горячо любимых людей — безжалостно и одним махом, как не всегда поступает даже обычный враг и шпион.

Страх. Подлая вражина. Чудовище из бабушкиного сундука, никогда не выходившее из своего логова открыто, как поступал тот же сказочный дракон, появляясь из пещеры на призыв рыцаря к поединку. Все, чего больше всего боялся Птиц, всегда с ним происходило. От боязни чем-нибудь заболеть и потери Евы до всевозможных мелочей. И мелочи эти ошеломленный Птиц, сидя в своей комнате и отложив в сторону журналы, принялся вспоминать.

Он вспомнил, как в далеком теперь детстве, еще сидя в школе за партой рядом с Димычем, он всегда жутко боялся, что его вызовет к доске грубая и необъятная химичка именно в тот момент, когда он ни капли не знал из того, о чем она могла спросить. Он прекрасно помнил, как она вдруг прерывала свое монотонное и безыскусное повествование о каких-нибудь предельных углеводородах и произносила тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

— И к доске пойдет...

Она неторопливо перемещалась к классному журналу и начинала сосредоточенно его изучать. Конечно, в журнале картина успеваемости всегда выглядела наглядней, и вполне вероятно, что именно Птица ей и следовало вызвать на этот раз, чтобы заклеймить двойкой и могучим тычком спустить с небольшого возвышения, называемого кафедрой. Однако сам Птиц мог назвать еще нескольких одноклассников, рядом с которыми он не выделялся так отчаянно своим незнанием, но жутко боялся, что вызовут именно его. В тишине, повисавшей под потолком, когда становилось различимо монотонное и неуверенное бормотание из соседнего класса «...ай хэв зэ модерн флэт ин зэ москоу сити...», Птиц замирал, боясь не только взглянуть на неженское лицо химички, но и просто шелохнуться. Сердце из груди перемещалось прямо в уши, надсадно бухая там, а ему так и чудилось, как химичка произносит именно его фамилию, как ножом разрезавшую слух. И через мгновение в точности так все и происходило.

Еще он вспомнил, как в том же детстве родители купили ему замечательную куртку — теплую и с особыми карманами для рук, — расположенными на груди. Это была не куртка, а какое-то чудо, и в ней Птиц ощущал себя то космонавтом, то полярником, и неизменно вызывал восхищение и зависть друзей. Он никогда не надевал ее в школу, так как в общей раздевалке ее легко могли бы украсть (что действительно порой происходило с чьими-то вещами). Он вообще избегал надевать ее в такие места, где необходимо было раздеваться — в поликлинику, в театр или бассейн, куда Птиц ходил по абонементу. Однажды вторая куртка, которую Птиц всегда надевал в подобные места, ничуть за нее не беспокоясь, оказалась постиранной мамой, и ему пришлось идти в бассейн в своем любимом чудо-скафандре. Домой он вернулся зареванный до непроизвольного икания и в потрепанной телогрейке, выданной ему взамен украденной куртки. Гардеробщик, тщедушный мужичонка в синем халате, которому Птиц после плавания протянул номерок, растерянно вернулся с пустыми руками, сжимая в пальцах несчастный номерок: куртки на крючке не оказалось. Гардеробщик клялся, что «не было еще случая», рядом что-то соболезнующим тоном вещал какой-то официальный дяденька в костюме и очках, а Птиц сквозь пелену слез тупо разглядывал табличку на стене, где было скучными буквами выведено:

«За деньги и ценные вещи, сданные в гардероб, администрация ответственности не несет».

Птиц вспомнил с десяток подобных историй, четко укладывающихся в эту жуткую схему, — сильная боязнь чего-нибудь и свершение этого на самом деле. Всю жизнь он ходил как арестант под прицелом часового с вышки, и ложившиеся рядом пули не давали ему идти туда, куда ему хотелось. И он еще, как в насмешку, работал на фирму, живущую за счет страха других людей. «Страховой агент». Птиц вздрогнул — это звучало сродни какому-нибудь «частному осведомителю». Стукач. Доносчик. Шпик.

Птиц почувствовал накатывающую волну безысходного пессимизма и понял, что если это произойдет, то затянет его надолго. Он кинулся на кухню, достал из холодильника бутылку водки и, не давая себе опомниться, вылил в раковину. Затем, лихорадочно вспоминая, где что спрятано еще, стал таскать в мойку все