Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

логику лишь в качестве метафоры. Твоя Ева просто ждала от тебя решительных шагов. Каким бы ни был мужчина романтичным, ласковым и добрым, женщина всегда ищет в нем твердость и решительность. Ведь и самка перед тем, как произвести потомство, ищет надежное укрытие. На ней лежит большая ответственность — она дает жизнь и обязана позаботиться о ее безопасности. Она — средоточие тайны мироздания, генератор жизни, если хочешь. Женщина интуитивно выбирает для себя надежного спутника. Притом что детей она может родить от того самого нежного и доброго интеллектуала. Но жить станет с добытчиком и защитником. Она мыслит не головой, а нечто большим. Она в ответе за ЖИЗНЬ. И этим все сказано.

— Но ты-то откуда все это знаешь?! — вытаращил на него глаза Птиц. — Ты же всегда был отшельник, ты же с ними и не общался толком!

— Слышал, — по обыкновению уклончиво отмахнулся Димыч.

17

Кроме квартиры Димыча и собственной норы, Птиц бывал теперь только в домах клиентов и в офисе компании. Ни в кино, ни в театр, ни даже просто подышать воздухом на улицу он не ходил. Птичий щебет и шелест листьев в лесу вгоняли его в депрессию, напоминая о точно таких же прогулках с Евой. Все свободное от работы время он сидел дома, глядя в телевизор, — болтливый ящик отвлекал его от мрачных воспоминаний и мыслей, и порой Птиц беззаботно хохотал над шутками в какой-нибудь очередной развлекательной передаче. Стихи он писал в самое неожиданное время — когда накатывало. Впрочем, это и раньше происходило именно так, напоминая болезнь, лекарств от которой не существовало. Единственным способом, сулящим облегчение, было избавление от ритмических строк, шевелящихся в нем. Часто это случалось ночью.

Тогда он зажигал на кухне свечу-другую, пил чай и, как гной, выдавливал из себя стихи. Только после этого он мог уснуть. Еще его часто прихватывало прямо на работе; тогда он доставал блокнот, что всегда таскал с собой вместе с бланками страховых полисов и иных бумаг официального толка, и ронял туда свою кардиологическую вязь, извлеченную из больного сердца.

Раз в месяц он ходил на почту за очередной исправно приходящей бандеролью с книгами для Димыча и приносил ему. В такой день они вечеряли дольше обычного, сгущая сумерки не только крепким чаем, но и иными напитками, призванными до известной степени бодрить тело и дух. Эти самые степени тщательно блюл Димыч, пьянства не терпевший. Он вообще почти не пил, позволяя себе немного вина, и следил, чтобы Птиц не «набирался».

— С тобой, когда ты пьян, общаться невозможно, — говорил он другу. — Раньше после накачки ты становился болтлив как попугай, а теперь молчишь, словно обмороженный пингвин.

Когда Птиц пришел в себя после потери Евы, Димыч как-то спросил его между делом во время очередной встречи:

— Читаешь что-нибудь?

Он знал, что Ева открыла для него Стругацких, и, когда Птиц вяло покачал головой — нет, мол, — сказал:

— Тогда почитай вот этого умного дяденьку. На Стругацких он совсем не похож, однако не в этом дело.

Димыч покопался в своих книжных кряжах, возвышавшихся в его комнате всюду, куда прежде могла ступить нога человека, и протянул Птицу томик, на корешке которого блеснуло имя «Станислав Лем».

...Когда вся фантастика знаменитого поляка, найденная у Димыча, закончилась, Птиц, уже сам ревниво осматривавший запасы друга и отыскавший еще одну книгу, на которой значилось имя Лема, спросил:

— А это что?

— «Сумма технологии». Но тебе еще рано. Это философский труд.

— А что не рано?

Димыч хитро выглянул на него из своих иллюминаторов и дал сборник рассказов и повестей Виктора Пелевина.

— Это уже и не братья, и не Лем.

Когда Птиц через несколько дней вернул книгу, Димыч его спросил:

— Ну, как?

— Ехидно и умно. Давай еще.

Теперь Птиц всерьез ухватился за книги, предпочтя их глупому телеящику, и тем спасался от ежедневного ужаса существования без Евы. Если по вечерам он ложился в пустую постель выстоявшим в тяжелом бою, то каждое утро ему приходилось восставать из мертвых, буквально заставляя себя жить, потому что ему еще продолжали сниться глаза Евы и ее голос, произносящий его имя, и утро каждого нового дня становилось пыткой. Он чувствовал себя дождевым червем, которого случайно или смеха ради перебили лопатой, и он куда-то полз, судорожно извиваясь и не умея отыскать свою отсеченную половину. Он чувствовал в себе ежедневную не-прекращающуюся войну с жестокой действительностью, слушал глухой стук метронома, отсчитывающего вакуум, оставшийся после Евы, и порой этот стук казался ему отзвуком канонады страшных выстрелов, происходивших в нем. И некуда ему было бежать от этой войны, потому что он сам был ее полигоном, этаким Бородинским полем, где было неизвестно, за кем оставалась победа. Телевизор, словно холоп, подобострастно советовал ему забыться, в отличие от книг, которые жили рядом с Птицем как верные товарищи, вровень с Димычем, и предлагали ему задуматься. Как ни трудно это было, телевизионной анестезии Птиц раз и навсегда предпочел книги: он понимал, что перед экраном превращается в медузу, вытащенную на берег, тогда как книги сообщали ему необходимую твердость.

18

Однажды по весне, когда возраст Птица напоминал повышенную температуру, в его квартире зазвонил телефон. Сняв трубку, Птиц не сразу разобрал, кто звонит, — на том конце провода кто-то тихо смеялся.

— Алло! Кто это? — спросил Птиц, жгуче надеясь, что это Ева. Но ошибся. Звонила бабка Димыча, чего никогда еще не бывало.

— Что случилось? — одеревеневшим голосом спросил Птиц, уже зная ответ, потому что вдруг понял, что бабка совсем не смеялась.

— Димонька умер... — сказала бабка, и Птиц снова услышал ее жуткий смех-плач.

19

Бабка нашла его поутру за письменным