Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

Они старались встречаться всегда, когда одному из них удавалось выкроить хотя бы час. Птиц водил ее в парк, возле которого жил сам, и они бродили там, старательно избегая встреч с людьми, держась за руки, словно дети. Они часто останавливались и подолгу смотрелись в глаза — он в ее, она в его, — не имея возможности оторваться, а после соединялись в поцелуе и пили друг друга еще дольше. И оба чувствовали, что были знакомы всегда, вечно, и до сих пор пребывали в какой-то непонятной, нелепой и случайной разлуке.

— Где же ты была все это время? — искренне спрашивал он.

— Искала тебя, — отвечала она.

— По кладбищам? — серьезно уточнял он.

— Я не знала, что ты снова здесь, — самым обыкновенным голосом отвечала она. И они слушали тишину — одну на двоих, их крестную мать — и наперебой молчали обо всем том, о чем не умели сказать или спеть. А часы на запястьях у обоих стали враждебными предметами, сродни кандалам, которые глупо пытались измерять Вечность и постоянно норовили оторвать их друг от друга, напоминая, что они не свободны.

Из Птица обильно полились стихи. И если раньше посвящения были у него делом обычным, сопровождая стихотворный столбец чьим-то именем, то теперь ни одно из новых стихов не имело в заголовке имени Евы. И любовной лирикой они были далеко не всегда, но каждое из них так или иначе было не просто посвящено, но самим фактом своего появления-существования обязано именно Еве, и в них Птиц кричал, шептал, пел ей о своей любви.

Когда он читал ей очередное стихотворение, она, не дыша, смотрела куда-то вне этого мира, иногда вытирая глаза, и после непременно требовала для себя листок с написанным. Птиц, вспомнив слова Димыча о том, что читать свои стихи получается не у каждого поэта, напрямую спросил об этом у Евы. Она заверила его, что готова слушать его стихи в любое время дня и ночи и что ей вообще важно, когда поэт это делает сам, со своей интонацией. Как-то Птиц принес ей свои давнишние стихи, некогда перепечатанные им самим, и она немедленно, с очаровательной прямотой, попросила подарить их ей. Птиц сделал это с радостью: ведь это было самое малое, что он мог сделать для нее.

Однажды Птиц притащил Димычу, к которому теперь забегал редко и ненадолго, свои новые стихи, написанные для Евы, ради Евы, из-за Евы. Димыч долго торчал в них своими очками, потом медленно поднял голову, растерянно отыскал больными глазами Птица и удивленно произнес:

— Растешь...

А потом добавил, весело пристукнув ладонью по очередной книге, лежащей на столе перед ним:

— Да ты, никак, влюбился! А, батенька?

Димыч оказался единственным, кто был посвящен в тайну Птица и Евы.

12

Незаметно пропело птичьими голосами лето, прошуршала сухими акварельными листьями осень, и теперь в лесу бледнела стылая зима, заставляя Птица с Евой гулять гораздо меньше и искать теплые места в шумном и бестолковом городе.

Они тщательно соблюдали конспирацию, изо всех сил таясь от своих семей, знакомых и даже просто чужих людей.

— Я боюсь назвать его твоим именем, — как-то призналась Ева Птицу.

— Я тоже, — ответил он.

Возвращение домой стало для обоих пыткой. Они шли туда, как, наверное, Штирлиц шел на работу в свое мрачное Управление. Так не могло продолжаться долго. Уже миновала зима, вовсю плакала пока еще дурнушка Весна, размазывая обильные слезы по бледным щекам лесных прогалин, и однажды Димыч сказал Птицу:

— Ты должен рассказать все жене. Пациент имеет право знать правду о своем здоровье.

— Это может убить пациента, — тяжело вздохнул Птиц.

— Значит, ты согласен жить так, как живете сейчас вы?

— Нет! — истово потряс головой Птиц.

— Тогда решайся!

Больше откровенного разговора с женой Птиц боялся только потерять Еву. Он удивлялся тому мастерству, с которым сам скрывал от жены правду, хладнокровно изображая давно ушедшую любовь. Птиц болезненно размышлял, куда она, эта любовь к жене, подевалась, и одновременно с ужасом и восхищением осознавал, что чувство к Еве было несопоставимо с прежним чувством к жене: это был океан, в котором кануло небольшое озерцо.

У него сжималось сердце от жалости к жене, и он совершенно не представлял, как быть дальше. Он не переставая врал, задерживаясь с Евой или уходя к ней на свидание, но страх быть разоблаченным жил в нем взведенной пружиной мышеловки, готовой сорваться при любом неосторожном движении.

— Пойми же, дурья голова, она ждет, что этот первый шаг сделаешь ты, — твердил Димыч Птицу. — И тогда она бросит своего военного-здоровенного и пойдет за тобой на край света, к черту в ад, куда угодно! В любви нельзя быть трусом!

Но Птиц медлил. Жена еще, как назло, затеяла провести совместный отпуск за границей, хлопотала о загранпаспортах и обзванивала туристические агентства. Птиц смотрел на эту ее возню, пугался ее неведению и не мог представить, как будет говорить ей обо всем свершившемся с ним. «Бедная девочка», — искренне думал он и решил рассказать ей все после отпуска.

Птиц с Евой расставались, совершенно не представляя, как переживут эти несчастные две недели врозь. Птица совсем не радовала неведомая Испания — без Евы мир был пуст и скучен.

13

Четырнадцать дней тянулись как никогда долго. Птиц вместе с женой кушался в Средиземном море, шлялся в шортах по улочкам старых городков, пил наивную «Сангрию», и не было ни минуты, чтобы он не думал о своей Еве. В толпах туристов он безошибочно определял женщин из России — первая попавшаяся простушка из отечества легко обходила любую несгибаемую немку, конопатую англичанку и щуплую француженку, но Ева затмевала для него всех. Он считал