Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

В условленный заранее день Ева в парке-леске не появилась. Он безуспешно прождал несколько часов и в тот же день, думая бог весть что, потащился к ее дому, нарушая все правила конспирации. Знакомые окна на втором этаже были наглухо закрыты, а сама квартира казалась безжизненной, и он, нарушая еще одно табу, позвонил по телефону. Никто не ответил.

Птиц заметался, а время, до этого еле двигавшееся, остановилось совсем. Птиц не мог ни есть, ни спать, а на кладбище ребята не доверяли ему опускать гробы в ямы — мог и уронить. Он каждый день приходил к ее окнам, но в них ничего не менялось — квартира была явно покинута. Через пять дней он обнаружил окно в комнате распахнутым. Позвонил по телефону и услышал мужской голос. Подумав, что нарвался на ее мужа, Птиц все же попросил к телефону Еву. Ему ответили, что «здесь такие не проживают». В ужасе он прибежал к двери квартиры, и на его звонок открыл незнакомый мужчина, под описания Евы своего мужа мало подходивший.

— Простите, но здесь раньше жили другие люди, — пролепетал Птиц дрожащим голосом. — Вы не знаете, куда они съехали?

Мужчина пожал плечами, сказал, что квартира служебная, и он о прежних жильцах ничего не знает.

Не понимая, что происходит, больной и потерянный, дома в почтовом ящике Птиц обнаружил письмо без обратного адреса на свое имя. Письмо было от Евы. Трясущимися руками Птиц вскрыл конверт и...

Она прощалась с ним навсегда. Она просила ее простить и не пытаться разыскивать. Она ничего не объясняла, твердя как приговор: «мы должны расстаться».

Он читал и никак не мог понять, что эти слова обращены к нему, что их писала его Ева. Он споткнулся на извечной бабьей фразе, разрушающей всё на свете: «так будет лучше», — и начал перечитывать заново.

Через полчаса бесконечных повторений его крупно колотило, как от сильнейшего озноба. Он выронил листок, потому что не мог его удержать. Он безуспешно пытался сообразить, что именно с ним произошло, и ничего не понимал. Ему было ясно одно: произошло страшное. У него отняли Еву. Его Еву.

14

Жена нашла его пьяным в дым у Димыча. Тот ничего объяснять не стал, так как сам мало что понял, сказал только, что Птиц явился к нему именно в таком виде, совсем как смертельно раненное животное, ищущее угол потемнее, чтобы умереть.

Придя к Димычу, Птиц заявил, что домой возвращаться не намерен, видя в жене виновницу постигшего его ужаса. Димыч воздержался от собственных умозаключений, предпочтя слушать излияния Птица. Птиц же нес нечто бессвязное, составленное из обрывков воспоминаний, всхлипывал, припадая к бутылке, принесенной с собой, а потом опустошил запасы Димыча. В таком виде его и нашла жена.

Проспавшись, придя в себя и вновь подняв со дна души то, что накануне ему удалось залить водкой, Птиц стал рваться вон из убежища. Димыч, во время его пьяного сна успевший пополнить иссякшие запасы спиртного, снова его напоил, не видя другого выхода и понимая, что отпускать его в таком состоянии нельзя ни к жене, ни куда бы то ни было еще. Когда Птиц уже снова был пьян, но все еще в сознании, опять пришла жена. В ответ на ее попытки добиться от него объяснений он тогда же, при Димыче (и невзирая на его протесты), вывалил ей всю правду.

Она ушла от него в тот же день, когда он, уже дома, повторил ей все то же самое, но уже на трезвую голову — безразличный ко всему и опустошенный. Она по-мужски оставила ему практически все вещи, что они нажили вместе. Она, по сути, пережила все то же, что и он, попав в подобное жуткое положение, но вела себя на удивление стойко. Она не плакала, из последних сил держась молчаливо и сосредоточенно. И ушла, в последний раз заглянув в его пустые глаза, и в ее взгляде он успел разглядеть обиду, ту же растерянность и любовь к нему.

Когда Птиц осознал, что Еву он может не увидеть никогда, его постиг шок. Ежедневно глядя на похоронные процессии, скорбно тащившиеся за своими усопшими, он начал испытывать нечто вроде зависти к тем, кто уже более ни в чем не нуждался. У кого больше ничего не болело. Кто отлюбил и отстрадал свое. Он представил, как и его вот так понесут, и осекся — нести было, в общем-то, некому. Лишь Димыч да те же ребята из бригады могли бы провожать его в никуда, обнесенное кладбищенской оградой.

Без Евы мир был пуст и нелеп, как коробка, из которой уже вынули подарок, как старый дом, покинутый из-за новоселья, как закостенелое холодное тело, которое оставила душа. Из души самого Птица какими-то бесчеловечными клещами выдрали кусок, сунув вместо него шершавый булыжник. Завтра ждало его то же, что и вчера, и сегодня: очередной день без Нее. По ночам она снилась ему — близкая, теплая, родная, — и он просыпался от ее чудесного голоса, счастливый, что она вернулась; наваливалась пустота действительности, и он будто заново переживал тот день, когда прочитал ее письмо. Он подскакивал к трезвонившему иногда телефону, надеясь услышать ее голос, и каждый раз тяжело вздыхал в ответ кому-то другому. Он больше не мог писать стихи, замерев в каком-то ступоре. От Евы Птицу остались тома Стругацких, фотография, что она подарила ему когда-то, и кассета, на которую он записал ее пение под гитару и которую боялся теперь слушать, чтобы окончательно не свихнуться.

Жизнь потеряла смысл. Жить стало незачем.

Ему стало невыносимо трудно каждый день ходить по тому леску, где они впервые встретились с Евой, и он бросил работу.

Однажды он забрел к Димычу — небритый, вялый, полумертвый.

— У тебя водка есть? — спросил он с порога.

— Спиться захотел? — хмуро поинтересовался Димыч.

Птиц тяжело опустился на привычный стул возле письменного стола и