Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

— Ничего я не хочу. Катись оно...

Димыч сел за стол и мрачно пытался его разглядывать. Птиц еле слышно произнес, не глядя на друга:

— К чему теперь все?.. Ради чего?

— Ради чего? — переспросил Димыч. — Ради чего-то большего, нежели вздохи под луной. И я еще скажу: тебе повезло.

— Повезло?! — прошептал, не в силах поверить, Птиц. — Мне... повезло? Да от меня кусок отрезали, понимаешь? Из меня... душу вылили, а... а ведро осталось. Дурацкое ненужное ведро... Я пустой, Димыч, я мертвый. — Из его глаз медленно и страшно потекли слезы. — Если ее нет рядом, то меня тоже нет... Не могу я...

— Когда в комнате с зеркалом никого нет, то знаешь, что отражает это зеркало? — спросил вдруг Димыч.

Птиц, смотрящий куда-то внутрь себя, повернулся в его сторону.

— Что?.. — спросил он, ничего не понимая.

Димыч чеканно, слово за словом, произнес:

— В зеркале, в которое никто не смотрит, НИЧЕГО не отражается. Понимаешь? Она была твоим зеркалом. Это неправильно, дружище. Нужно любить ее не как зеркало.

— Я не знаю, как ее надо любить... Я просто люблю, и все... — Из глаз Птица побежали новые ручейки и потерялись в щетине на скулах. — Я могу за нее отдать... — он в отчаянии, словно сейчас, сию минуту, необходимо было совершить этот обмен, пошарил мокрыми глазами по стенам комнаты Димыча. — Я за нее все свои стихи отдам. ВСЕ. — Он вцепился в рукав Димыча и выкрикнул: — Ты меня понимаешь?! ВСЕ!!!

— Понимаю. Но тебе нужно научиться любить ее, не находя рядом с собой. Это невероятно сложно, но необходимо. Пойми. А поменяться на стихи... Тебе никто этого обмена не предложит. Потому что все твои стихи — не твои. Я ведь уже говорил тебе об этом... В этом вся штука.

Птиц наставил на Димыча черные зрачки сочащихся болью глаз, похожих на два пулевых отверстия, и просипел:

— Мои, не мои... К черту... Мне дышать нечем, Димыч. Будто еще чуть-чуть — и я захлебнусь этим кошмаром. Никогда бы не подумал, что это так больно. Лучше бы я ногу, что ли, потерял, вместо нее... Я раньше считал чокнутыми тех, кто в петлю лез или еще как-нибудь кончал из-за несчастной любви. Блажь, думал. А оно вон как...

Он уронил голову и крупно затрясся всем телом, сутулясь все больше, и наконец уткнулся лбом в край письменного стола, заваленного какими-то бумагами. Он плакал навзрыд, как ему доводилось плакать только в далеком детстве.

— Уйду... — услышал Димыч обрывки, заливаемые слезами. — К черту... Вены... порежу...

И тут раздался жуткий грохот — Димыч со всего маху ударил ладонью по столу. Птиц вздрогнул, оглушенный, и поднял голову. Димыч вскочил со своего стула и заорал так, что в бабкиной комнате сейчас же что-то упало, дробно раскатившись по полу:

— Вены?! Резать, говоришь?!

Он подскочил к испуганному Птицу, ухватил его за ворот и принялся яростно мотать из стороны в сторону, продолжая орать:

— Баба!!! Тряпка!!! Тебе чудо явили, тебе, кретину, великую Любовь даровали, а ты, получив по морде, обделался! Сукин сын! Больно тебе? Да ты не знаешь, что такое «больно»! Что ты знаешь о боли на последней стадии рака? Ни хрена ты не знаешь! Что ты знаешь о людях, которые в этой ситуации все равно не сдаются?! Ты никогда не слышал об этих людях, а они есть! Они не сдались, решив стоять до конца, и выжили! Слышишь ты?! Выжили! А ты? Тебе не стыдно?! Здоровенный лоб кровь себе решил пустить! Позорище! Вены режут трусы, недоноски и слюнтяи! Понял? ТРУСЫ, НЕДОНОСКИ И СЛЮНТЯИ! А ты борись, сволочь! Не смей сдаваться!!

Он брызгал слюной, тормоша Птица, и продолжал кричать — взъерошенный, красный, неистовый:

— Что, отняли ее у тебя, Еву твою? А? Отняли? Дурак!!! Никто! — слышишь ты? — никто не способен отнять ее у тебя! Даже если ее нет рядом с тобой, никто не отнимет у тебя ЭТОГО! Понимаешь?! НИКТО! Аты и заскулил, и сопли распустил... поэт, твою мать! Где твои стихи? Иди, пиши! Пиши, чтоб другие читали и знали, что есть такая Любовь и что, получив по зубам, вены резать не стоит! Нельзя резать, понял?! НЕЛЬЗЯ!..

Его голос сорвался, он замолчал, но ворот Птица не отпускал, продолжая машинально сжимать кулаки. Таким Птиц никогда еще не видел Димыча. Он глядел на него распахнутыми зареванными глазами и молчал, даже не пытаясь вырываться. Тишина испуганно висела над ними так долго, что дверь приоткрылась и в комнату заглянула бабка. Убедившись, что все живы, она поспешно исчезла. Димыч наконец отцепился от Птица, подошел к своему стулу и обессилено плюхнулся на него. Спустя несколько минут, когда стало слышно, как шаркает по своей комнате бабка, подбирая что-то с пола, Димыч устало прошептал сорванным голосом:

— Знаешь, шел бы ты... побрился, что ли. Видеть тебя не могу. Шаман долбаный. И с порезанными венами сюда даже не суйся. Дверь не открою...

15

Ежедневно борясь с невозможностью жить, Птиц пытался отыскать Еву. Из ее прежних рассказов он знал, что родом она была из какой-то деревни под Костромой, что отца у нее не было, а мать-старушка доживала век. Где-то были еще две старшие сестры, давно вышедшие замуж и разлетевшиеся кто куда, и великовозрастный брат, осевший на бескрайнем севере. Сначала Птиц попытался выяснить, куда ее потащил муж, всерьез подумывая о том, что это именно он виноват в таком крутом повороте дела. Ему виделись картины, требующие отмщения: как ее муж выслеживает их во время свиданий, как заламывает Еве руки и, запугивая неизвестно чем, вынуждает написать то проклятое письмо. Он уже был уверен, что именно так все и обстоит, и попутно наводил справки о ее теперешнем местонахождении. Отчества ее мужа он не знал, но надеялся, что это не вызовет затруднений. Однако затруднения были иного рода: ни одно ведомство — от районного военкомата до приемной министра обороны —