Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель»

столом над пишущей машинкой с заправленным под каретку девственно чистым листом. Димыч никогда не жаловался на сердце. Никому и в голову не могло прийти, что именно сердце у него и откажет — неожиданно и без всяких упреждающих симптомов.

Птиц похоронил его на том самом кладбище, где когда-то работал сам. Он полностью взял на себя необходимые в таких случаях хлопоты, да и все равно одиноким Димычем некому было заниматься, кроме бабки, которая и так слегла с горя. Ребята с кладбища помогли найти место получше, но яму Птиц рыл один — он хотел сделать другу то последнее, что мог, сам. В такой яме он и сам не прочь был бы лечь рядом с другом, но твердо помнил отношение Димыча к таким мыслям и не позволял им довлеть над собой.

Слез не было. Мрачный, молчаливый, с ввалившимися глазами, Птиц стоял над гробом Димыча, в последний раз разглядывая его, совершенно неузнаваемого и чужого без своих более не нужных очков. Бабки на кладбище не было — ей приходилось совсем плохо. Птиц собственноручно вбил в крышку гвозди, сам травил одно из полотенец и вместе с остальными ребятами забрасывал землей гулко отзывавшийся гроб.

Надгробная плита с высеченными строками, пусть даже написанными самим Пушкиным именно для такого случая, казалась Птицу издевательством. Никаких плит кроме обычного православного креста Птиц над могилой друга почему-то не видел, хотя и знал, что христианином в традиционном понимании этого слова Димыч не был — в церковь не ходил, не молился, постов не держал. Однако Птиц помнил, как однажды Димыч сказал в очередном споре такие слова:

— Я ни секунды не сомневаюсь в том, что такой человек ходил по земле. Однако я отделяю его от того образа, который пытается навязать мне церковь. Слишком уж постарались их цензоры представить его таким, как угодно было всевозможным соборам и синедрионам. Иисус боролся против тех, в кого впоследствии превратились его последователи. И я уверен, что говорил он гораздо больше того, о чем написано в Новом завете. Бить поклоны ему я не собираюсь — не того он хотел, восходя на свой крест. Он мой брат, так зачем же кланяться брату? Лучше идти за ним. Ведь он добивался этого.

Скорбный холмик, под которым слег Димыч, увенчал скромный, но упрямо сработанный самим Птицем крест с немногословной и краткой в цифрах табличкой, без всяких дурацких заклинаний типа «помним-скорбим».

На девятый день, который Птиц отмечал вдвоем с бабкой, та сказала ему:

— Уезжаю я, сынок. В дом престарелых. Совсем мне плохо, а так хоть не одна буду. А тут совсем невмоготу, без Димоньки моего... Квартирка-то в пользу государства отойдет, так что ты уж забери себе его книжки-то. Мне они ни к чему, а так пропадут ведь... Жалко.

Пустая комната, в которую Птиц после смерти Димыча заходить избегал, ударила его по сердцу очками с толстыми стеклами, лежавшими поверх заваленного всякими бумагами письменного стола. И только тогда внутри него что-то лопнуло, и он заревел, задыхаясь и сползая по стене на пол.

Ему казалось, что он стоит у какого-то неведомого порога, за которым либо новая дорога, либо пропасть. И ему осталось сделать один шаг до запоздалого понимания того, что же это все-таки есть: порог или край. И еще он понимал, что именно сейчас этого ему осознать не удастся — мозговой штурм, любимое развлечение офис-менеджеров, тут не годился; так можно было и повредиться рассудком. Спасаясь от помешательства, Птиц решил ни о чем пока не думать и взялся покорять книжные кручи Димыча.

Несколько дней он производил раскопки в его комнате, вдыхая сладковатую бумажную пыль. Среди трудов по истории, философии и религиоведению Птиц нашел толстые пачки листов, испещренных на машинке. Ими оказались чьи-то сочинения, перепечатанные Димычем. Автор был один и тот же — некий Грай Воронов. Имя было странное и ровным счетом ничего не говорило Птицу.

Помимо рукописей и книг, Птицу попались три стопки журналов, перевязанные бечевкой. Это были так называемые «толстые» литературные журналы, в основном столичные: «Октябрь», «Знамя», «Юность». Отдельная стопа содержала издания приключенческого и фантастического толка — «Искатель» и «Если». Притом что книги имели вид прочитанных, обильно пестрели закладками и пометками на полях, сделанными торопливой рукой Димыча, журналы, напротив, даже не раскрывались. Птиц не придал этому значения, продолжая свои изыскания. В двух больших сумках он понемногу перетаскивал библиотеку Димыча к себе домой и раскладывал книги прямо на полу в комнате, принадлежавшей раньше матери с отцом. К письменному столу Димыча он долго не решался притронуться. Ему казалось кощунством — рыться в его бумагах и вещах. Потом он представил, как стол выносят сотрудники какой-нибудь муниципальной службы, готовя квартиру к передаче другим людям, как бумаги без разбора и тем более трепета сваливают в мусорные баки, как они лежат там в грязи среди всякой дряни... Ужаснувшись, он решился обследовать стол сам.

Помимо писчих принадлежностей, вместе с корректирующей замазкой и запасной лентой для пишущей машинки, Птиц обнаружил в одном из ящиков целый ворох чистых почтовых конвертов различного калибра, и, пока пытался сложить их в более-менее организованную стопку, откуда-то из середины вывалился потрепанный конверт, и его содержимое рассыпалось у ног Птица. Птиц полез под стол и обнаружил, что в конверте хранились некие бланки. На одном из них, с логотипом журнала «Знамя» в углу, Птиц прочитал:

«Уважаемый Дмитрий Анатольевич! Вынуждены Вас огорчить: напечатать «Калинов мост» не сможем.

В течение полугода рукопись можно получить в редакции в любой рабочий день кроме пятницы с 14 до 18 часов.

Благодарим за внимание к журналу.

С уважением, зав. отдела прозы журнала «Знамя» А. Шиндель».

Бланк был стандартным, отпечатанным типографским способом, с пропусками, где от руки было вписано только «Дмитрий Анатольевич», «Калинов мост» и «А. Шиндель». Птиц перебрал другие подобные бланки — все они были из одних и тех же, часто повторяющихся журналов, и все были обращены к «Дмитрию Анатольевичу». Мгновенно Птицу все стало ясно. Он полез в стопки журналов, которые не спешил перенести к себе и в каждом из них — от простоватого столичного «Искателя» до строгой питерской «Звезды» — обнаружил одно