Прах херувимов - Евгения Райнеш

— Спасибо вам, Аграфена, — попытался выразить всю свою признательность, но она тут же мягко перебила его.

— Ну вот! Я же просила. Только что просила: Аграфья я.

— Аграфья Тимофеевна, спасибо вам! — поправился Ларик, смутившись.

— Так я, вроде, родственница тебе выхожу. В смысле, получаюсь тёткой. Вот так-то…

Она посмотрела на Ларика почему-то с победным видом.

— Сестра я троюродная этому башибузуку.

Аграфья кивнула в сторону отцовского дома. Её тон не оставлял сомнений: действия брата она не одобряет. Но тут же тётка как-то очень славно улыбнулась, и сеть мягких чистых морщин пробежала по её лицу. Ларик с удивлением подумал, что первый раз в жизни видит человека, которому так идут морщины. И старость вообще. Аграфье Тимофеевне шла старость.

— Вы слышали, как он меня… — Ларик осёкся и сглотнул горький ком, вдруг ставший поперёк горла.

Агафья, ой, извините, Аграфья, кивнула. Понимающе и ласково. Что-то в ней было от мамы. Всепонимание и предварительное всепрощение. Как-то так. И Ларика прорвало. Все годы отцовской ненависти вдруг подкатили разом, поплескались в носоглотке бурлящим потоком и вырвались во вне. Ларик заплакал, размазывая по лицу горькие слезы грязными кулаками. Как в детстве.

— За что? За что он меня так ненавидит? И не говорит за что. Он вообще разговаривать не хочет.

— Поплачь, поплачь, Илларион, — Аграфья не сдвинулась с места, ласкала только словами, оглаживала, успокаивала.

Вместе со слезами и её голосом уходила с души тяжесть.

— Напуган он. На всю жизнь напуган. Дело-то странное случилось много лет назад.

Ларик тут же затих. То ли выплакал уже всё разом и устыдился своего порыва, то ли боялся упустить хоть слово из того, что собирается сказать ему вдруг обретённая родственница.

— Такое вот дело, — охнула Аграфья, тут же ловко подливая в чашку Ларика ещё кофе. — Женились они с Анной по большой любви. Он её на руках носил, подарками заваливал, на работе убивался, только чтобы любимая жена ни в чем нужды не испытывала. Редко в наших краях заботу такую кто видел. Завидовали, наверное, люди, кто-то сглазил.

— Кто⁈ — спросил Ларик, подавшись вперёд. — Зачем⁈

— Да разве же кто признается? Народ у нас такой, в глаза улыбаются, а за спиной фиги крутят. Кому-то счастье твоих родителей поперёк горла стало. Долгожданный сынок у них родился, радости полный дом! А потом — раз, полиомиелит…

Аграфья выговорила сложное слово легко, словно много раз произносила его прежде.

— У меня? — поразился Ларик. Тётка посмотрела на него долгим взглядом.

— У тебя ли? Не знаю. Никто не знает. Тайну эту Анна с собой в могилу унесла.

— Так какую всё-таки тайну, Агафья Тимофеевна⁈ — вскричал, взмолившись, Ларик. — Какую?!!!

Тётка опять укоризненно покачала головой:

— Аграфья я. Аграфья. А тайна такая, что был у Анны младенец болезнью скрюченный, а вдруг с каких-то пор народ замечать стал, что ребёночек-то здоровый. Вот так дело было. А отец твой радоваться чудесному выздоровлению не торопился, а вроде как умом тронулся. Всё твердил, что Анне в лесу ребёнка шишиги подменили. Какие шишиги, в каком лесу? Про то я не знаю, не пытай. Вот не знаю и всё. Только думает он, что ты подменыш. Вот такие дела, Илларион…

— Значит, меня никто не усыновлял? — Ларик пытался подвести хоть какую-то реальную базу под этот странный рассказ.

— Так ты, вроде, в браке-то и родился. И свидетельство о рождении имелось. Чего тебя усыновлять? С какой стати?

— Но это как бы и не я у родителей родился? Это был не я? Кто-то другой, который больной был, а потом пропал?

— Может — так, а может, это ты выздоровел, — развела руками Аграфья. — Каким-нибудь совершенно волшебным способом. Так что и следов от болезни не осталось. Правду Анна, мать твоя, знала. Только тайну эту она с собой в могилу унесла. «Это мой ребёнок», и всё. Впрочем, об этом разве кто спрашивал…

— И примет никаких у младенца не было, чтобы обман понять?

— Да кто ж вас, младенцев, разберёт, — Аграфья поджала губы, и по этому жесту Ларик понял, что у неё самой детей никогда не было. — Вы все похожи. А как младенец заболел, так Анна полгода вообще никого к нему не подпускала. Ни родственников, ни знакомых, ни соседей. Только врачиху нашу. Сглаза боялась. Хотя куда уж больше сглазу-то, чем приключилось? А врачиха и тогда уже в возрасте была, а ныне, так померла давно. И её ни о чём не спросить теперь. Не у кого тебе правду узнать, милый…

Аграфья вздохнула и подвинула к Ларику корзинку с булочками.

Глава двадцать первая

Селедка с молоком

Яська наконец-то взялась за дело, которым хотела заняться уже давно. Накануне она вспомнила, как в одном детективном фильме следователь рисовал на большом листе схему преступления, включая в неё все новых и новых участников.

В её голове всё уже окончательно запуталось от поступающих вводных, и Яська решила, что этот метод для приведения в порядок информации очень даже неплох. Она взяла с веранды уже ненужный кусок старого картона, которым Аида прикрывала свои драгоценные сорняки от палящих лучей солнца, и написала на нём фломастером: «Ларик». Потом от имени подрисовала несколько стрелочек, под каждой подписав шестерых клиентов мастера. «Ларик» стал похож на солнце, обрамлённое кривоватыми протуберанцами.

Яська полюбовалась на получившуюся картину и подписала рядом с Лариком Геру, а в число жертв внесла ещё и Тумбу. Гера сказал, что пса, похоже, отравили, значит, внезапно взбесившаяся собака оказалась невольной участницей событий. Если кто-то специально испортил чернила для татуажа, он вполне мог испытать препарат на Тумбе, который постоянно тынялся в Лариковом дворе.

Придя в восторг от своего вдруг открывшегося таланта к дедуктивному мышлению, Яська застряла. А когда поняла, что уже целый час угрюмо и безрезультатно взирает на всю ту же картину с известными ей лицами и даже одной мордой, новоиспечённая сыщица решила отложить картонку. До момента, когда снизойдёт очередное озарение. Тем более что она, погрузившись в размышления, потеряла счёт времени и теперь опаздывала на встречу с Алиной, которая в конце концов согласилась помочь ей с покраской волос.

— Я думаю, можем попробовать покрасить сами, — сказала Алина. — Всё равно уже хуже не будет.

Яська, твёрдо решив избавиться от голубого сияния, притягивающего недоуменные взоры к её голове, даже немного волновалась, предвкушая предстоящие перемены. И ещё раздумывала о степени своей безалаберности: