Прах херувимов - Евгения Райнеш

вытянутых к вискам древних божественных глаз. Конечно, виной всему была опухшая на месте проколов загоревшая кожа, красная и золотистая одновременно, но на секунду Яське показалось, что от изображения исходит сияние. А потом она уже вообще не думала, потому что тётка вдруг всем телом рухнула на пол и забилась в припадке.

Это было жутко, и девушка застыла на месте, не соображая, что Аида нуждается в помощи.

Впрочем, кто-кто, а Алина, появившаяся следом на пороге, мгновенно поняла ситуацию. Она кинулась к тётке, колотившейся всем телом о пол:

— Похоже, эпилептический припадок! Яська, вызывай скорую… Быстрее…

— Аида, Аида, — забормотала Яська, падая на колени перед тёткой, у которой уже закатывались глаза. И зачем-то глупо спросила. — Тебе совсем плохо?

Ясно же, что та её не слышит.

— Яська, скорую, — уже грозно закричала Алина.

Швырнув в остолбеневшую подругу мобильным телефоном, обвела взглядом незнакомую комнату, соображая, что можно запихнуть Аиде в рот. Это действительно было похоже на эпилептический припадок, и первым делом, нужно проследить, чтобы пострадавшая не прокусила себе язык.

Яська опомнилась, судорожно принялась тыкать в экран мобильника. Аида то мелко тряслась, то крупно дрожала, продолжая невнятно бормотать. Словно кто-то другой из сжимающегося в судорогах тела вещал монотонным голосом:

— Сначала страх убьёт надежду, потом убьёт сам себя. Он всегда убивает сам себя от горя, что уничтожил надежду. Не будет ни надежды, ни страха. Друзья идут, все придут. Невеста придёт, одиночество уйдёт. Мама спешит, всех рассмешит…

Аида внезапно перестала колотиться, успокоилась, посмотрела Яське в глаза пронзительным, на удивление спокойным взглядом и ясно произнесла:

— Он ушёл. Тот, кого, оказывается, звали Да-Мир-Дже. Он так всё время надеялся, что она придёт защитить, укрыть, и он поймает, и уже не отпустит птицу… Не нашёл седьмого. Свадьба не состоялась, древние не насытились до конца. Сон их будет тревожным, и проснутся прежде времени и очень злыми. Когда? Скоро… Теперь скоро…

И закрыла глаза, обмякнув на Яськиных руках.

* * *

Ноги гудели от непривычно долгой ходьбы. Да ещё и по горам. Ларик в который раз пожалел, что не взял мотоцикл. Ни один автобус в эти места не ходил, проехать по узкому серпантину через бурелом могли только джипы, и то — за отдельную цену. А желающих посетить «Покой херувимов» по пути к водопадам сегодня не наблюдалось.

Но что-то тащило Ларика в долину, спрятанную в огромном ущелье. Любопытство или страх? Он затруднялся определить. Просто что-то стонало в его душе — жутко и сладострастно одновременно. Чужое и незнакомое, оно всегда таилось в нём, заставляя совершать поступки, которых Ларик от себя не ожидал.

И с чего он вообще взял, что сможет узнать правду о своём прошлом? И именно в этом ущелье? Деревня, в которой жили его отец и внезапно приобретённая тётка, была последним и единственным на десятки километров вокруг селением перед «Покоем херувимов». Аграфья Тимофеевна сказала, что родители с маленьким Лариком до того, как он чудесным образом выздоровел, тоже жили здесь. Но почему вот это в нём, чужое, решило искать ответы на вопросы именно в ущелье, куда завозят только особо мистически настроенных туристов?

Ларик не знал. Но упорно карабкался, раздирая руки, ноги и даже лицо в кровь, по непролазным зарослям.

Он с содроганием миновал заброшенный мёртвый санаторий, стены которого покрылись от времени и непогоды зеленоватыми трупными пятнами. Стёкла в окнах остались целыми, нетронутыми, они жуткой, непонятной радостью бликовали от солнечных лучей. И это пугало ненормальностью: светило, отражающееся в окнах мёртвого, давно покинутого санатория.

Ларик как можно дальше обошёл застывшие корпуса, стараясь не приближаться ни на метр. И пока он брёл по разбитой, едва различимой в траве дорожке, что тянулась вдоль проржавевшей ограды, расслабиться не мог ни на секунду: казалось, из этих окон за ним кто-то следит.

Хотя чётко знал: никого там быть не могло. Даже в лихие девяностые, когда все места на перспективном побережье расхватывались как горячие пирожки, не нашлось желающих взять этот комплекс. И асфальт к далёкому от центральной трассы санаторию содержать несоизмеримо дорого, и вообще все корпуса поддерживать в порядке…

Но даже не это… Потенциальные хозяева строения сразу понимали главное: никто сюда не поедет. Пусть и основательно вложиться в рекламу и приманить отдыхающих, не знающих о дурной славе бывшей лечебницы НКВД, они надолго тут не задержатся. Народ будет бежать.

«Неперспективное место, далёкое от инфраструктуры, требующее огромного вклада в подъездные пути и ремонт зданий», — так охарактеризовали санаторий в деловых кругах. И словно смущённо забыли о нём.

А сейчас даже бомжи обходили это место стороной, и птицы тут не пели. Впрочем, последнее Ларик мог внушить сам себе. Просто в голове у него не прекращался какой-то монотонный гул, как если бы мастер слышал шум своей крови, спешащей к сердцу.

Ведомый этим гулом, он продрался через колючие кустарники и облегчённо вздохнул. Чужой, бурлящий в его голове, не ошибся. Вывел Ларика прямо к долине, которая сейчас лежала перед ним — торжественная и обречённая в своём спокойствии.

Мастер пошёл по густой высокой траве, приминая какие-то мелкие беленькие цветочки, россыпью покрывшие зелёный покров. Вышел на берег озера, вгляделся в противоположную сторону. Ему нужно туда, стучало в висках.

Заброшенный причал с прогнившими остовами лодок издалека казался прямым путём в ад. Переплыть огромное озеро на одной из трухлявых посудин? Безумие. Чего вообще пёрся сюда? От злости словно какая-то пелена слетела с его глаз и разума. Ларик осознал нелепость всей затеи.

В бессильной досаде мастер пнул земляной камень, вросший в почву. Взлетели мелкие комья, густая пыль, поднявшись, осела на ботинки. Из-под камня выкатилась старая металлическая чашка, покрытая грязью и ржавчиной.

— Туристы, — сказал вслух Ларик и удивился, как странно прозвучал в тишине человеческий голос. — И сюда добрались, насвинячили…

Он поворошил ботинком ещё один холмик, из-под которого с готовностью появилась старая младенческая бутылочка с соской. Это становилось уже интересней. Кровь опять застучала в висках. Ларик оглянулся, почему-то нисколько не сомневаясь: тут найдётся что-то подходящее для раскопок.

Лопата оказалась, конечно, тоже тронутой ржавчиной, а черенок виделся таким трухлявым, что грозился рассыпаться в руках. Но она была — воткнутая в землю около кустов, через которые пробирался сюда мастер, и он удивился, что сразу её не заметил. И ещё… Кто-то пользовался ей совсем недавно.

Ларика обуял исследовательский азарт. Что-то в этих находках было необычное, неправильное для беззаботных туристов. Те оставляли всякий хлам, явный мусор, а вещи, которые появлялись из-под земли, явно не носили