Семь причин убить ваших гостей - К. Дж. Уиттл

– Кто бы думал, что он был так популярен? – спрашивает Мелвин, выдыхая пары виски в сторону Тристана, который морщит нос и отворачивается.

– Может, он обрел эту «славу» незадолго до смерти, – говорит Вивьен, показывая двумя пальцами кавычки.

Тристан невольно вспоминает песенку, которую пела ему мать: «Палец второй – указчик старательный, не зря называют его Указательный…»

В зале наступает тишина. За кафедру выходит крупный мужчина со светлой челкой. Его тело словно плывет, с грацией, непривычной для человека его комплекции. Он кладет на кафедру небольшой красный блокнот, застегивает полосатый пиджак поверх жилета и оглядывает стоящих перед ним людей. Тристан готов поспорить, что никогда еще не видел этот зал, заполненным до отказа, и все же профессор совершенно невозмутим.

– Доброе утро. Я профессор Лайнус Гудакр. Спасибо всем за то, что пришли сегодня, – медленно и отчетливо произносит он.

Тристан закрывает глаза – и вдруг переносится на двадцать лет раньше, на то же место, где сейчас стоит профессор. Готовясь выступить перед однокурсниками, он поднимает взгляд от вспомогательных карточек и видит лицо Дэйва, показывающего ему два больших пальца. Тристан всегда был лучшим в группе. Он усердно работал над выпускным проектом, зная, что однокурсникам с ним не потягаться. И конечно же, как только Тристан начинает говорить, в аудитории все замолкают – либо под впечатлением от смелости его проекта, либо от растерянности. Проект он назвал «Моралия», и название ему подарили они сами, даже не подозревая об этом. Он был уверен, что проект способен преобразить рынок рабочих мест, предоставив работодателям уникальную информацию о соискателях. Более того, к Тристану уже обратились несколько IT-компаний, ведь вдохновившийся идей преподаватель разослал всюду образцы его работы. Его ждала блестящая карьера, даже всемирная слава… Как вдруг он слышит это. Смех с заднего ряда. Презрительный смех. Тристан мгновенно понимает, кому он принадлежит: Малкольму Харди, его ближайшему сопернику. Он никогда не получал таких же высоких баллов, как Тристан, но компенсировал это уверенным поведением на занятиях и популярностью среди однокурсников. Высокий, широкоплечий регбист с густыми золотистыми локонами, словно у поэта, он воплощал собой все то, чего не было у Тристана. При любой возможности он старался схватить Тристана за язык, унизить его, заставить усомниться в себе.

Сделав глубокий вдох, Тристан начал считать: два, три, пять семь, – пытаясь сдержать жар, разгорающийся внутри него. Одиннадцать, тринадцать, семнадцать, девятнадцать. Он продолжает выступать, но слышит новый смех. И на этот раз Тристан не в силах сдержать захлестнувшую его раскаленную ярость. Он бездумно мчит вверх по лестнице и вдоль заднего ряда, хватает Малкольма за воротник рубашки и… Хоть и будучи намного ниже ростом, Тристан пользуется эффектом неожиданности и сбрасывает однокурсника с лестницы. Тот катится вниз. Лодыжка Малкольма вывернута под неестественным углом, кровь льется из рассеченной брови. Гнев рассеивается, и Тристан уже готов извиняться. Но Малкольм больше никогда не сможет играть в регби. Этот инцидент знаменует собой конец университетской жизни Тристана всего за пару месяцев до его выпуска. Но, что еще важнее, это еще и конец его не начавшейся карьеры.

Внезапно его резко толкают в бок, и он с трудом открывает глаза. Тристан почти удивлен, снова увидев профессора, который вовсю разглагольствует перед тихой, внимательной аудиторией.

– Я думала, ты уснул, – шепчет Вивьен. – Тут все интереснее и интереснее.

– Вчера работал допоздна, – бормочет Тристан и пытается снова вслушаться в слова профессора.

– Доктор Макмиллан в свои последние дни много обращался к теме долголетия. Сейчас наукой принято считать, что за одну четвертую продолжительности жизни человека отвечает генетика. Если ваши родители доживут до восьмидесяти – хорошая новость: вероятно, вам тоже это удастся, – говорит он.

По аудитории гуляют шепотки. Для этих студентов с молодыми лицами смерть – это все еще что-то далекое, что случается лишь с очень старыми людьми. Даже их родителям, вероятно, нет и пятидесяти. Обоим родителям Тристана за шестьдесят, и, если не считать побежденного рака простаты у отца, они чувствуют себя хорошо. И все же этот факт никак не влияет на долголетие самого Тристана, ведь на самом деле они не его родители. Мысли Тристана возвращаются в тот день. После расставания с Элли он решил покинуть их общую квартиру и приехал в дом своего детства со старым чемоданом и двумя черными мусорными мешками. Ему открыла мать. Она обнимала его, слезы катились по ее щекам, как будто это с ней жизнь обошлась немилосердно (впрочем, есть старая поговорка: «Мать счастлива лишь настолько, насколько счастлив самый несчастный из ее детей»; у бедной мамы Тристана не было шансов). В ту ночь, лежа в своей старой односпальной кровати и глядя на выцветший постер с ежиком Соником, он все думал: «И вот я снова здесь». Он быстро вернулся к подростковому образу жизни: спал почти до полудня, пока мама не раздвигала шторы; съедал тарелку яичницы с беконом, а потом возвращался к себе и работал допоздна. Так, довольно легко, протекали его будни, а вот выходные оказывались очень тоскливыми. По субботам он засиживался в постели до вечера, пока это позволяла мама, потом неторопливо обедал (в три часа дня это уже не считалось бранчем), долго лежал в ванне. Мама все уговаривала выбраться с ней в город, но он отказывался и проводил вечера на диване, смотря одно из тех глупых телешоу, которым засоряли себе мозги его родители. Каждое воскресенье, независимо от погоды, мама влезала в колготки и каблуки; отец брился и душился запахом из детства Тристана; и затем родители шли в церковь. Тристан, оставаясь один, потихоньку исследовал все уголки и щели, так манившие его в детстве.

Однажды он залез под кровать родителей и вытащил старую коробку из-под обуви. Под крышкой обнаружились его фотографии, которых он никогда раньше не видел. По какой-то причине они не попали в десятки фотоальбомов на книжной полке. Вот крошечный Тристан, лежащий на уродливом оранжевом покрывале, голый, если не считать тканевого подгузника; еще снимок мамы, гордо держащей его на руках в старом кресле-качалке; вот оба родителя вместе, одетые в лучшие праздничные наряды, при этом отец неловко держит Тристана на вытянутых руках. Тристан вынимал фотографии одну за другой и аккуратно складывал их на ковре. Пока внезапно не обнаружил листок бумаги. Слова были напечатаны на старой пишущей машинке, буквы не совсем выровнены, а «с» и «т» искажены. Это была явно одна страница более длинного документа, но содержание оказалось понятно и так: