Забытый демон - Сергей Изуграфов

и миряне, малые и великие — испытывали при отплытии великую радость! Ведь флота такого никогда не видели и о таком не слышали. А затем на корабельные башни поднялись все священники и клирики и пели Veni creator spiritus. И мы все до единого плакали от счастья.

Два старика надолго замолчали, снова переживая события, о которых шла речь. Огонь одной свечи, что находилась ближе всех к раскрытому окну, вздрогнул, заметался под порывом ветра, и свеча с шипением погасла. Дож сложил руки на груди, лицо его было печальным.

— И в походе я делал все, чтобы добиться своего, — сказал он. — Мне не в чем себя упрекнуть: ни в недостатке упорства, ни в старческой слабости, ни в трусости. Ты помнишь, Гильермо, как под стенами Константинополя во время битвы, когда наш флот, казалось, ничего не мог поделать, и многие стали медлить со штурмом, я потребовал высадить меня — слепого старика! — на сушу первым, с моим штандартом и знаменем Венеции, чтобы другие венецианцы устыдились бы собственной нерешительности и бросились бы в бой. Так и произошло!

— Это был великий подвиг, мой господин, — благоговейно подтвердил Гильермо, снимая высохшую повязку с пылающего лба больного и меняя ее на влажную. — Благодаря вашей храбрости в тот день венецианцы решились на приступ, — и стена была взята.

Дандоло протянул руку, нашел руку лекаря и крепко сжал ее, словно давая знак, что сейчас скажет что-то очень важное. Лекарь приник ближе к умирающему.

— Скажи мне, Гильермо, — дож впервые за все время повернул восковое незрячее лицо к собеседнику. — Теперь этот проклятый город захвачен и разорен, и кладовые Республики наполнены до краев золотом, серебром, драгоценными камнями и другими богатствами. Никогда казна Венеции не была столь полна. Земли Венеции многократно увеличились, пополнившись новыми завоеваниями, а торговле на море и на суше более ничто не угрожает. Даже кони имперского ипподрома, моими стараниями, украшают теперь фронтон Собора святого Марка. Но все равно в душе я чувствую какое-то беспокойство. Скажи мне, старый друг, — Дандоло приподнялся на подушках, по-прежнему сжимая руку лекаря, — был ли я прав, что убедил франков отказаться от задуманного похода в Иерусалим и захватить Константинополь? Не погрешил ли я против своей совести? Не подвел ли я Республику, запятнав ее честь и достоинство? Нет ли на мне греха перед ней? Про мои грехи перед Господом мне расскажет священник, уверен, он найдет что сказать… А сейчас я хочу услышать голос старого друга. Что же ты молчишь, Гильермо? Прав ли я был — или ошибался? Прав ли я был, или в своей ненависти и жажде мести старый слепец подвел всех вас? — и, отпустив руку собеседника, дож, словно обессилев, откинулся на подушки и замолчал.

Ошеломленный и изумленный таким вопросом, старый лекарь опустился на колени у кровати умирающего, взял его правую руку в свои ладони и почтительно поцеловал.

— Никто из живущих на свете не сделал бы на вашем месте для чести, славы и богатства Венеции больше, чем сделали вы, мой господин, — торжественно произнес Гильермо, все еще стоя на коленях и медленно подбирая слова. — Вы, синьор, великий дож в каждом вашем помысле, каждом поступке и каждом слове. И больше мне нечего сказать.

В большую залу, где стояла кровать с балдахином, в сопровождении капитана галеры вошли и почтительно замерли в скорбном молчании с обнаженными головами два человека. Лекарь склонился над умирающим и произнес: «Ваши сын и племянник, мой господин!» Старик снова откинулся на подушки и покачал головой. «После. Сперва священника,» — сказал он. — «Пошлите за ним, я готов! Пусть мой сын и племянник подождут за дверью.»

По зале пошло движение, лекарь передал приказ дожа капитану галеры, стоявшему в ожидании приказаний у стены. Тот кивнул и вышел из каюты. За ним направились и двое прибывших.

— Что вы скажете, синьор Дандоло? — мрачно произнес один из них — высокого роста широкоплечий бородач с черными выпуклыми миндалевидными глазами. — По всему выходит, что мы с вами прибыли вовремя, раз ваш отец посылает за священником.

— Да, мы едва не опоздали, Марко, — ответил ему второй, бледный с дрожащими руками. По его костюму было видно, что одевался он второпях. — Но почему отец отослал нас? Что если я не успею поговорить с ним? Ведь я его сын и законный наследник! Как хорошо, что вы разбудили и привезли меня сюда!

— Думаю, что ваш отец ждет того самого Морозини, — после краткого раздумья произнес бородатый. — Он неделю как прибыл из Ватикана, получив одобрение папы на местный патриарший престол. По слухам, он молод, самолюбив и амбициозен. А еще жаден и корыстолюбив. Первым делом отправился в храмовые сокровищницы, осмотрел их и остался недоволен. Начальник личной охраны шепнул мне, что патриарх рвался к дожу, но тот уже занемог, и Морозини отказали в аудиенции. Это было три дня назад. Говорят, он был в бешенстве. Кстати, вы заметили сундуки? Нет? А я заметил и узнал. Мне ли их не узнать, когда я лично наполнял их в храме Святых Апостолов… Их тоже перевезли ночью из Влахернского дворца. Вот что, — добавил он, обращаясь к сыну умирающего, — побудьте здесь, синьор Дандоло, у входа в каюту. Я скоро вернусь, мне необходимо отдать некоторые распоряжения моим людям.

Он развернулся и, широко шагая, поспешил по коридору в сторону носа галеры.

Едва он скрылся с глаз, как к каюте спешно подошли капитан галеры, молодой священник лет тридцати пяти, наскоро облаченный в патриарший наряд, и два коренастых монаха в грубых рясах с толстыми горящими свечами в руках. Капитан открыл дверь перед патриархом, и Морозини, поджав худые губы, с постным выражением лица молча вошел в каюту к умирающему, пригнув голову, чтобы не задеть патриаршей тиарой за притолоку. Монахи в низко надвинутых на лицо капюшонах встали у двери, бормоча молитвы и в то же время зорко глядя по сторонам. Венецианец, стоявший в небольшом отдалении, поймал на себе несколько угрюмых и настороженных взглядов служителей Церкви, больше напоминавших телохранителей.

Капитан галеры, впустив Морозини в каюту, закрыл дверь, развернулся и направился прочь. Проходя по коридору мимо Дандоло-младшего, он отвесил сыну дожа глубокий поклон.

Время шло. Внезапно дверь каюты распахнулась, и на пороге появился Морозини. Лицо его было бледным, губы плотно сжаты. Он что-то буркнул монахам, стоявшим у входа, и ушел. Проходя мимо сына дожа, Морозини демонстративно отвернулся. Монахи остались стоять у двери. Дверь снова отворилась, и взволнованный голос лекаря позвал:

— Синьор, синьор, ваш отец призывает вас!

Нервно