Забытый демон - Сергей Изуграфов

В таверне немедленно появились старший инспектор полиции Теодорос Антонидис и два сержанта полиции с оружием в руках. Смолев встал из-за своего стола и подошел к столику англичан. Полицейские стояли за его спиной.

— Какого черта, что все это значит? — после долгой паузы изумленно произнес Петтигрю, сидевший лицом к подошедшим. — Хоуи, что за черт? Что происходит?

Говард Стэнсбери, оглянувшись, попытался вскочить, но сержант Дусманис положил ему на плечо тяжелую руку и, придавив к стулу, заставил сесть на место.

— Что за дьявол? — прошипел англичанин, моментально придя в бешенство. — Как вы смеете до меня дотрагиваться своими грязными руками? Кто дал вам такое право?

— Вы закончили, джентльмены? — после небольшой паузы поинтересовался Смолев на том диалекте английского языка, который в самой Британии называют «королевским английским». — Мы можем перейти к существу вопроса? — и не дождавшись ответа от ошарашенных англичан, продолжил. — Я Александр Смолев, агент Интерпола на острове Наксос, представляю вам старшего инспектора полиции Антонидиса. Впрочем, я уверен, что вы его уже и сами знаете. Он официальное лицо — вот он и введет вас в суть дела.

Затем Смолев повернулся к совершенно потерявшемуся от всего происходящего археологу, положил руку ему на плечо и произнес как можно мягче:

— Джеймс, друг мой, прошу вас, встаньте и идите на виллу. Лили с Кристиной вас заждались. Я свяжусь с вами позже, ваши официальные показания нам еще понадобятся. Не так ли, старший инспектор?

— Совершенно верно, — с важностью подтвердил Антонидис. — Вы можете идти, но попрошу вас, господин Бэрроу, виллу сегодня не покидать. Я лично приду вас допросить.

Побледневший и растерянный Джеймс Бэрроу при полном молчании неловко поднялся из-за стола и медленно вышел из таверны.

— Прошу вас, старший инспектор, — произнес Смолев, делая шаг в сторону и демонстративно распахивая пиджак, под которым в плечевой кобуре висел его «Five-seveN». По побледневшим лицам оставшихся за столом он понял, что они заметили пистолет.

— Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсбери! — звенящим от торжества голосом произнес Антонидис. — Вы арестованы по подозрению в краже имущества полиции в целях введения следствия в заблуждение и дискредитации органов внутренних дел, в попытке сокрытия улик, в незаконном проникновении в чужое жилище, а главное, — тут старший инспектор набрал побольше воздуха в грудь и торжественно закончил, — в умышленном, совершенном группой лиц по предварительному сговору, убийстве гражданина Италии Джакомо Перуцци!

В этот момент Алджернон дернулся, как от удара, и попытался вскочить, словно намереваясь бежать, будто было куда бежать, но наткнулся на ледяной взгляд Смолева. Тяжелый это был взгляд, ясно говоривший о том, что ни к чему хорошему эта безумная попытка не приведет. Сержанты почти одновременно вскинули револьверы. Казалось, что время в таверне остановилось.

— Не дурите, Петтигрю, — холодно произнес Алекс в повисшей тишине. — Вас просто застрелят. Вы этого хотите? Сядьте на место. Повторяю: не валяйте дурака! Сядьте!

Побледневший англичанин в полуобморочном состоянии упал обратно на стул, с которого вскочил было мгновение назад.

— О вашем аресте консул Великобритании будет проинформирован в соответствии с установленной процедурой Греческой Республики, — как ни в чем ни бывало закончил старший инспектор и выдержал многозначительную паузу. Никто не произнес ни слова. — А вот сейчас попрошу встать! — и, повернувшись к сержанту Дусманису, добавил почти нежным голосом, — обыщите их, сержант, наденьте на них наручники, предъявите им ордера на арест и на обыск, зачитайте права и заключите под стражу. Я с группой экспертов направляюсь на обыск их номеров на вилле «Афродита». Через час буду их допрашивать.

Спустя десять минут, когда в таверне остались только Смолев и бармен, последний плеснул в две небольших рюмки, стоявшие перед ним на стойке, на самое донышко, мутноватой жидкости, пахнущей анисом. Одну рюмку пододвинул ближе к Смолеву, вторую быстро опрокинул в рот, после чего спросил:

— Что это сейчас было, босс? Вот только что? У нас в таверне? Что вообще происходит?

Алекс взял рюмку, подержал в руке, подумал и, качнув головой, вернул на стойку.

— Очень правильный вопрос, Анестис, — задумчиво ответил он бармену. — Вот и я хотел бы понимать, что именно происходит… Ах, чтоб меня! — вдруг произнес он по-русски и стукнул себя по лбу ладонью.

Мысль его лихорадочно заработала. Фрегозо же сказал, что в личных вещах Перуцци есть ноутбук! Капитан «Бернадетт» ясно указал это в перечне личных вещей погибшего, оставшихся на яхте. А невеста погибшего говорила о дневнике, который постоянно вел ее жених. «Как я мог забыть? — мысленно простонал он. — Меньше ковбойствовать надо, больше думать головой!»

— А нам что делать? — поинтересовался грек, показывая рукой на очередь из посетителей, собравшуюся у входа и с грустью заглядывающую внутрь. Слов хозяина он не разобрал.

— Открывайте таверну! Всем работать! — ответил Смолев по-гречески и быстро вышел на набережную, словно вспомнил что-то срочное, не терпящее отлагательств.

Бармен проводил его удивленным взглядом, вышел из-за стойки, подошел к двери на кухню, открыл ее и зычным голосом скомандовал: «Чего расселись? Открываем таверну! Всем работать!» Потом вернулся за барную стойку, посмотрел на одиноко стоявшую рюмку узо, пожал плечами и опрокинул содержимое в рот.

Часть 13

Ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий.

Послание Иакова, 4:14

Огромная кровать из мореного дуба, высотой чуть ли не в половину человеческого роста, занимала почти четверть овальной залы. С обеих сторон кровати стояли полутораметровые напольные подсвечники из литого серебра. На каждом из них горело по пять толстых свечей из лучшего белого воска. Стены и потолок залы — а на самом деле каюты — были инкрустированы драгоценными сортами древесины: амарантом и сандалом, эбеном и палисандром. В огромных прямоугольных окнах из цветного мозаичного стекла, изображавших жития святого Марка, отражался дрожащий свет свечей. Одна створка окна была широко открыта.

Кроме нескольких стульев другой мебели в каюте не было. Лишь у входа, у самой стены стояли два больших походных сундука. Прочные дубовые доски, обитые толстой воловьей кожей и окованные железом, тяжелые петли-ручки по бокам.

На мягких атласных подушках, под балдахином из шитой золотом темно-красной парчи с тяжело свисающими кистями, укрытый до горла пурпурной мантией с воротником из меха горностая, лежал столетний старик. Волосы и борода его были белы, как снег. Высокий благородный лоб прикрывала влажная льняная салфетка, орлиный нос заострился, а застывший взгляд ввалившихся глаз, некогда ярко-голубых, а теперь выцветших от времени до почти полной прозрачности, был направлен в потолок.

Несмотря на то, что больной сильно исхудал, можно было догадаться,