Письма из тишины - Роми Хаусманн

– Ты думаешь…

– Ее слово, Лив! Это ее слово!

– Как код? – спрашивает Лив и ставит камеру на стол; камера продолжает записывать, пока она внимательно смотрит на электронное письмо. Только одно слово – «Небесноземельносиний». Лив обращает внимание на отправителя. Nutcracker11, а дальше – почтовый сервис. Ни имени, ни фамилии, ничего. Только слово и адрес отправителя. Она поворачивается к Тео. Неужели он прав? Лив смотрит на него и чувствует, что должна произнести это вслух – или лучше, чтобы произнес он?

– Хочешь сказать, что это письмо могла написать только Джули?

Тео смотрит на нее и молчит.

– Ты знаешь отправителя? Человека под ником Nutcracker11? – спрашивает Лив, но Тео не отвечает. Его недавно покрасневшее лицо стремительно бледнеет – настолько, что кажется, будто ему дурно. Лив понимает, что сейчас терять его нельзя.

– Nutcracker, – повторяет она и переводит: – «Щелкунчик».

Тео начинает двигать рукой, словно дирижируя, и принимается считать:

– Раз, два, три…

Вот Тео, который хочет танцевать. Вот Лив, она спотыкается и ударяется ногой о кровать, потому что, как считает Тео, плохо усвоила движения. Вот Лив, она не может вырваться из его объятий. Лив почти плачет – бедняжка не знает, что делать. Тео исчез, он где-то в своем мире, на выпускном одной из своих дочерей. Он что-то напевает и кружит Лив в танце, и Лив чувствует, что он слишком сильно сжимает ее руку, а талию – еще сильнее. Это уже не голос Тео напевает ей на ухо, а совсем другой голос. Лив начинает дрожать. Все вокруг вращается. Она произносит «нет», сначала тихое и жалобное, а потом еще одно – уже более отчаянное, и с силой отталкивает Хайнца от себя, он теряет равновесие и падает. Но в следующий миг перед ней Тео, и он лежит на полу…

– О боже, прости! – Лив бросается к нему и хватает за руку, чтобы помочь подняться. – Я не хотела…

Нижняя губа Тео дрожит.

– Нет, это ты прости, – говорит он тихо. – Но смерти плевать, Рождество сейчас, Пасха, отпуск или выпускной. Все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии… – Он снова встает, осторожно касается ее щеки. – Не сердись на меня, ангел мой. Я все исправлю.

– Я не сержусь, – отвечает Лив. – Это моя вина, не твоя.

Она осторожно ведет Тео к кровати, чтобы тот прилег отдохнуть. К счастью, он не сопротивляется. Она поднимает его ноги на матрас, снимает с них обувь. Дождавшись, пока Тео закроет глаза, выходит из спальни и направляется на кухню. Достает телефон из кармана и нажимает на номер, с которого ей недавно звонила София.

* * *

София приходит одна, и Лив чувствует облегчение. Рихард произвел на нее хорошее впечатление – такой заботливый, такой дружелюбный, – и ей даже в голову не пришло бы просить Софию прийти без мужа. Но раз так вышло – тем лучше. Тео еще раньше, у парковки возле «Шарите», дал понять: никто не должен ничего узнать. Он не обрадуется даже Софии, особенно после их ссоры из-за дома. А Лив сейчас отчаянно нужен кто-то рядом. Она не справляется. Потеряла самообладание, когда Тео потянул ее танцевать. Причем не только самообладание, но и связь с реальностью – совсем как он.

Она наливает Софии кофе, который приготовила, пока ждала ее. Рассказывать о письме сразу не решается – сперва нужно понять, можно ли ей доверять. Поэтому начинает издалека: рассказывает, как Тео вдруг начал дирижировать, а потом попытался закружить ее в вальсе.

София кивает – ей хорошо знакомы приступы отца.

– Знаю, с ним непросто. – Она делает большой глоток – будто в кружке не кофе, а что покрепче – и говорит: – Я хочу понять, что вообще происходит. Поставь себя на мое место. Я на работе, и вдруг звонит мой крестный. Говорит, что отца госпитализировали, и спрашивает, не знаю ли я некую Лив – якобы из-за нее он чуть не попал под машину. Я все бросаю, лечу в больницу, сижу там, жду, не нахожу себе места, не понимаю, радоваться мне или бояться: с одной стороны, отец жив и невредим, с другой – кто знает, что он может натворить… А потом он выходит, кричит на меня и без объяснений уходит с тобой.

– Он разозлился потому, что ты не рассказала ему о доме в Груневальде. Не рассказала, что он все еще принадлежит вашей семье. Что он твой.

София громко сглатывает.

– Так вот в чем дело… – Заметив вопросительный взгляд Лив, она объясняет: – Папа переписал на меня дом перед тем, как мама уехала лечиться в Штаты.

– Из-за долгов?

– Да. У родителей совсем не осталось денег, но папа отказывался это признавать. Ни в какую не хотел продавать дом и все твердил, что у нас просто временные трудности.

– Вот как… Но почему ты заставила его поверить, что он продал дом твоему крестному? Почему он больше не может там жить? И почему вчера ты притворилась, будто не знаешь, где лежит ключ?

– Я ничего от него не скрывала. Не раз напоминала, что он сам переписал на меня дом. Он просто… забывал. Снова и снова. Будто не хотел помнить. Может, ему было проще видеть врага в Клаусе, чем признать, что промотал все деньги… – София откидывает с лица длинные черные волосы, которые, как и в больнице, свободно спадают на узкие плечи. – Ладно, я была несправедлива. Конечно, больше всего папу подкосили расходы на мамино лечение. Но все равно… в какой-то момент просто устаешь повторять одно и то же. И нельзя сказать, чтобы папа радовался этим воспоминаниям, вовсе нет. Он то сердится, то сидит такой грустный, что сердце разрывается. – София обхватывает руками кружку и дует на кофе, который давно остыл. – Не существует инструкции, как вести себя с таким человеком, Лив. Знаешь, очень тяжело, когда ты стараешься-стараешься, пытаешься помочь, а тебя считают врагом. – Она поднимает глаза и смотрит прямо на Лив. – Скажи честно: ты на моем месте переступила бы порог того дома?

Лив качает головой.

– Но и оставить его одного я не могла, – продолжает София, обводя рукой окружающий беспорядок. – Посмотри, что здесь творится! Что касается ключа: да, конечно, он у меня есть. Где-то дома, в каком-то ящике. Не спрашивай в каком – я не помню. Просто… он мне давно не был нужен.

– Но почему ты просто не продала дом? Избавилась бы от головной боли – и деньги появились бы…

София ставит кружку на стол.

– Хочешь по-честному? Я просто не решилась. Никогда не знаешь,