Письма из тишины - Роми Хаусманн

Никто не собирался мне помогать. Да и что тут можно сделать? У меня не было никаких доказательств против Бишоп-Петерсена. Я даже не мог с уверенностью сказать, что это он на меня напал. И да, возможно, я вел себя как параноик – что неудивительно, ведь нападение произошло сразу после моего визита в редакцию.

Добавим сюда разочарование из-за госпожи Лессинг и мысль об Анне, которая наверняка уже растрезвонила мою историю – или ту ее версию, которую она себе нафантазировала – по всему пансионату. К счастью, из-за травмы головы я сейчас на больничном, но когда утром я позвонил своей начальнице и сказал, что не приду, ее голос говорил сам за себя. И это лицемерно-фальшивое: «Да-да, конечно… что ж, поправляйтесь, Даниэль». Готов поспорить, что она позвонит мне еще до того, как закончится срок больничного. Я буквально слышу, как она объясняет, что не может оставить меня на работе. Потому что человеку с моей историей нет места среди других людей. Никто не хочет иметь со мной дело.

Мне вспомнилась Вики – симпатичная молодая женщина, с которой я познакомился несколько лет назад на сайте знакомств. О, как решительно я тогда стремился оставить прошлое позади и начать все с чистого листа! Вики была матерью-одиночкой и воспитывала двухлетнего сына – тем лучше, думал я: одним махом у меня появится своя семья!

Мы ходили в кафе, пили кофе, ели мороженое, гуляли с ее сыном на детской площадке, бывали у нее дома. Встречи это были невинными – никакой страсти, разве что тоска, смутное желание близости. Я снова начал пользоваться парфюмом, который когда-то так нравился Джули – Subtil pour Homme, – начал бегать по утрам, чтобы прийти в форму, и следить за прической. Я больше не был похож на молодого Джеймса Дина, но вполне мог сойти за заботливого партнера и отца маленького ребенка. Я был счастлив – или, по крайней мере, почти.

Но спустя несколько недель Вики начала спрашивать, почему мы никогда не встречаемся у меня. И тогда я решился – и пригласил ее в гости. Вики оставила сына у бабушки с дедушкой, и в нашем распоряжении была вся ночь. После ужина, который я приготовил сам, Вики захотела воспользоваться уборной, но, несмотря на мои объяснения, ошиблась дверью и попыталась открыть ту, что была заперта. Я объяснил, что за ней – спальня моей покойной матери. Вики насторожилась. Возможно, она ждала, что я открою и покажу, что внутри. Но сама мысль об этом вызвала во мне резкое отторжение. Это казалось слишком личным, и, возможно, я отреагировал резче, чем следовало бы.

А ведь у меня действительно были к ней чувства. Но она – не Джули. Просто Вики, которой через пятнадцать минут позвонили родители: сын плакал, звал маму, и ей пришлось уйти. Просто Вики, которая после этого больше никогда мне не писала. Я снова попался. Снова поверил этой гулящей девке по имени надежда. Поверил, что смогу влюбиться, смогу построить семью и обрести дом, который будет чем-то большим, чем просто крыша и стены.

Порой я думал о том, чтобы уехать – уехать из Берлина, может, даже из Германии. Но я остался. Одна только мысль о связанных с переездом хлопотах утомляла меня до мозга костей. Здесь у меня хотя бы есть дом. И моя Куин. И, возможно, в глубине души я никогда по-настоящему не избавился от нее – от надежды, что однажды я проснусь, и все вдруг волшебным образом изменится. Разумеется, этого не случилось. По крайней мере, не в том смысле, что моя жизнь вдруг стала безоговорочно хорошей. Но последние годы она была хотя бы сносной. Мы с Куин жили спокойно, пока все не всплыло снова – из-за подкаста и статьи Бишоп-Петерсена.

Потираю лоб. Не знаю, сколько времени я уже сижу на кухне, уставившись в экран компьютера. Я просто хотел проверить, вспомнили ли другие газеты об исчезновении Джули. На форумах статью из «Абендблатт» уже растащили на цитаты. Тогда мне пришла в голову мысль – написать Бишоп-Петерсену письмо. Может, я бы его даже не отправил. А может, и отправил бы. Мне просто хотелось выговориться – рассказать, что со мной сделала его статья. Я забил в поисковик его имя, чтобы найти адрес электронной почты.

И вот я сижу и смотрю на разные фотографии, на которых изображен не кто иной, как Макс Бишоп-Петерсен. Вот только человек на этих фотографиях – не Макс Бишоп-Петерсен. По крайней мере, не тот Макс Бишоп-Петерсен, который брал у меня интервью.

ЛИВ

Где стоит ее машина? Или придется ехать на автобусе? Любой дурак может поехать на автобусе, дело в другом – поездка на автобусе займет лишнее время, а им нужно спешить, спешить, он срочно должен ей кое-что показать. Тео буквально выталкивает Лив из здания клиники. Ей трудно угнаться за его широким шагом, трудно уследить за потоком слов. Джули, он говорит о Джули. И о Софии, которая лгунья. Об этом ему сказал Клаус Деллард. Тео называет его просто «индюком», но теперь Лив знает, что он – крестный отец Софии и Джули. И вдобавок лечащий врач Тео, как она догадывается по упоминанию МРТ.

– Машина стоит на парковке, – запыхавшись, говорит Лив. – Почему София лгунья? О чем она солгала?

– О доме! – выкрикивает Тео и кружится на месте, словно потерявшись.

Лив понимает хотя бы это и указывает в сторону парковки. Тео кивает, устремляется туда, и она спешит за ним.

– Что с домом?

Он замирает и смотрит на нее:

– Клаус не покупал его! Он просто дал нам ссуду! А дом… я уже несколько лет как переписал его на Софию!

– Что? Почему?

– Потому что у меня долги! – Тео качает головой, его зрачки нервно двигаются, руки мечутся в воздухе. – Мы могли бы до сих пор жить в доме, Лив! Но вместо этого я гнию в Шпандау, а София – в развалюхе в Вайсензе!

– У нее, наверное, были на то причины, – говорит Лив и сразу чувствует себя глупо. Глупенькая крошка Лив… Конечно, у Софии были причины – как у любого, кто поступает так или иначе, хорошо или плохо. Возможно, мысль о том, чтобы продолжать жить в доме, из которого исчезла сестра, была для Софии невыносимой, потому что каждая комната, каждая дверь, каждая стена годами впитывали воспоминания – и не всегда светлые. Лив все понимает. Сама ведь после переезда от матери и Хайнца больше ни разу не переступала порог их дома. Тем не