Письма из тишины - Роми Хаусманн

– Я действительно предлагал купить у вас дом. Но ты отказался. Посчитал, что восемьсот тысяч, которые я мог тогда предложить, – это слишком мало. Ты попросил ссуду. – Клаус снова смотрит на фотографию и снова вздыхает. – Которую я, между прочим, так и не потребовал вернуть.

Я потираю лоб. Неужели это правда? Снова прокручиваю ту самую сцену – воспоминание о том, как мы с Верой сидим на кухне. Мы обсуждаем, продавать ли дом Клаусу, и я кричу: «Цена, Вера!»

Точно. Цена. Ни слова о ста тысячах. Вспоминаю дальше.

Вот я стою у кухонного окна, указывая в сторону озера. Говорю:

– Вот там, Вера! Вот там я хочу однажды умереть!

Вот Вера отвечает:

– Знаю.

– Я ведь говорил тебе, когда мы только въехали: мы останемся здесь до конца наших дней. Это наш дом!

Вот Вера начинает плакать, потому что мы оба понимаем: «конец наших дней» наступит совсем скоро, если она как можно скорее не начнет новый курс терапии в Штатах.

Вот я опускаю руку. В чайнике булькает вода.

– Ну ладно, – говорю я, наливая Вере чай. – Ты права, нам нужны деньги. Нам нужен Клаус. Но дом мы ему не отдадим!

– И что нам делать?

– Я переступлю через себя и попрошу его о ссуде. Сто тысяч должно хватить. А как только ты поправишься и я снова смогу работать, он получит все обратно. Поняла? Пусть не думает, будто мы какие-то попрошайки.

Да. Клаус прав. Все было именно так, а не иначе. Почему я сразу не вспомнил?

– Веришь ты или нет, Тео, – прерывает мои мысли Клаус, – но я ни на секунду не колебался, помогать вам или нет. Мне было плевать, вернешь ли ты эти деньги. Я просто хотел, чтобы Вера смогла пройти лечение. Я так надеялся, что она…

– Замолчи, Клаус, – рычу я. – Пожалуйста.

Он кивает.

– Я просто хочу, чтобы ты знал: для меня ничего не изменилось.

Он поворачивает ко мне рамку. На фотографии – он и я, стоим на берегу озера, обнявшись за плечи. На другом плече у меня сидит трехлетняя София, похожая на маленького гномика. На переднем плане Джули делает стойку на руках в траве, а сын Клауса поддерживает ее за ноги. Сын Клауса. Щуплый мальчишка с костлявыми руками и толстыми очками на длинном носу, который он унаследовал от отца. Имя вылетело из головы, но я точно помню, что он всегда казался мне страшненьким. А вот Джули в нем души не чаяла – это я тоже помню.

– Для меня, – продолжает Клаус, – ты был и остаешься лучшим другом. Пусть даже ты об этом не помнишь. – Он возвращает рамку на место и указывает на мою медкарту. – И сейчас я тоже хочу быть рядом с тобой.

Не знаю, что и сказать. Возможно, когда-то мы с Клаусом и правда были друзьями; где-то глубоко внутри я чувствую, что он прав. Но я давно перестал его любить – и уж точно не начну вновь только потому, что он показал мне старую фотографию. Мне нужно идти. Мне нужно найти Лив. Письмо. Письмо. Письмо.

Но перед тем как уйти, я должен выяснить еще одну вещь.

– Значит… дом до сих пор принадлежит мне?

– Нет, Тео, – говорит Клаус, и в голосе его звучит недоумение. – Конечно, нет.

– Но если ты его не покупал… то кому он теперь принадлежит?

ЛАРА

Дьявол приходил ко мне в палату по нескольку раз в день, и каждый раз я притворялась спящей. Чувствовала, как он садится на край больничной койки и, затаив дыхание, ждет – не дрогнут ли мои веки, не шевельнется ли палец. Но я лежала неподвижно, словно мертвая. Именно такой он и любил меня видеть, когда я была под действием его препаратов. И мне даже не нужно было особо стараться: в его присутствии мое тело само замирало, словно парализованное. Я почти физически ощущала, как он нервничает, как становится все раздраженнее.

Раньше это дьявол решал, что со мной делать, но теперь, когда я лежала в больнице, окруженная врачами и медсестрами, он утратил свою власть. Иногда спрашивал Изабель о моем состоянии – мол, есть ли какой-то прогресс, разве я не должна была пройти детоксикацию… Изабель уходила от ответа, ссылалась на лечащего врача и осторожно добавляла, что мне не мешало бы немного набрать вес, прежде чем выписываться. Я понимала: мой рассказ заставил ее сомневаться. А ведь я рассказала далеко не всё. Во-первых, говорить по-прежнему было очень тяжело – требовалось много сил. А во-вторых, мне приходилось быть осторожной. Что, если он появится в дверях и услышит, как я пытаюсь сделать Изабель своей сообщницей? Теперь она знала, как меня зовут на самом деле. И знала, что меня похитили. Похитил он. Дьявол.

Сначала Изабель считала, что я брежу или даже сошла с ума, – что было бы ему только на руку. Она говорила что-то вроде: «Успокойтесь, Лара. Скоро вам станет лучше». Это повторялось несколько раз, по кругу, и сводило меня с ума. Но потом я поняла, как доказать, что говорю правду: «Пожалуйста, просто введите мое имя в интернете».

В следующий раз, когда Изабель зашла в палату и подошла к моей кровати, лицо у нее было белее простыни. Она взяла меня за руку, посмотрела на меня – и в ее глазах читался чистый, неподдельный ужас. Теперь я знала: она мне поможет.

Главное – не думать о том, что дьявол сделает с нами обеими, если поймет, что мы заодно.

ЛИВ

Однажды Лив тоже сбежала из дома. Ей тогда было пятнадцать. Она побросала кое-какие вещи в рюкзак и выбралась из окна своей комнаты, поскольку боялась, что если посреди ночи откроет входную дверь, то наделает слишком много шума. Лив жила в комнате на втором этаже, которая столь удобно располагалась рядом с кабинетом Хайнца, тогда как спальня, которую он делил с матерью Лив, находилась этажом выше. Хайнц частенько работал допоздна, а мать обычно ложилась спать около девяти.

Лив составила план – или, по крайней мере, обдумала несколько возможных вариантов. Она собиралась сесть на поезд до Гамбурга, а оттуда рвануть в Лондон. Туда, куда несколько месяцев назад отправилась бы с классом на экскурсию, если б Хайнц не снял ее с поездки. По официальной версии она заболела. Грипп, с кем не бывает. На самом же деле, как признался Хайнц ночью накануне поездки, тяжело дыша ей в ухо, – он просто не хотел ее отпускать.

Лив где-то слышала, что мужчины вроде