Письма из тишины - Роми Хаусманн

что стукнет папе в голову. Что, если однажды он вспомнит, что оформил дом на меня, а я скажу, что продала его? Да он же меня убьет. – Она широко раскрывает глаза, словно испугавшись собственных слов. – Мне и так с трудом удается сохранить с папой хоть какую-то эмоциональную связь. Он постоянно отталкивает меня. И это… это ужасно больно, Лив. Я продам дом, обязательно продам. Просто… только после того, как он…

Остаток фразы повисает в воздухе, но Лив и так все понимает. Молча встает, и София, будто догадываясь, что Лив собирается сделать, встает тоже. Лив обнимает ее, осторожно кладет ладонь на спину и чувствует тонкие, хрупкие позвонки.

В ожидании Софии она попыталась записать свои мысли в блокнот и подумала: а вдруг это София построила алтарь в комнате Джули? Она уже солгала насчет продажи дома, у нее был ключ, и она могла прийти туда в любое время. Быть может, алтарь был ее способом скорбеть… Но теперь, когда Лив держит Софию в объятиях и чувствует, насколько та уязвима, эта мысль кажется ей почти абсурдной. София давно не возвращалась в дом и, скорее всего, не вернулась бы еще долго, если б Лив и Тео не заставили ее вчера. София просто хочет сопровождать отца до конца. Быть рядом, пока он не уйдет.

– Мне очень жаль, – шепчет Лив и чувствует, как София беззвучно кивает ей в плечо. Она разжимает объятия и говорит: – На самом деле есть причина, по которой твой отец сегодня так разволновался.

София снова кивает – как человек, которого спросили, готов ли он услышать страшный диагноз.

– Он получил письмо от некоего – или некоей – nutcracker11, – продолжает Лив. – И думает, что письмо связано с Джули. Более того… он верит, что Джули сама…

– Небесноземельносиний, – внезапно раздается со стороны спальни.

В проеме стоит Тео. В руках он неловко держит камеру Лив, ту самую, что она оставила у него на столе. Маленький красный индикатор записи все еще горит. Тео подходит, протягивает камеру Лив и спокойно говорит:

– Держи. Она тебе еще пригодится. – Потом переводит взгляд на Софию. – Это ее слово, София. Письмо пришло от Джули. Она жива.

ДАНИЭЛЬ

Я смотрю на фотографию Макса Бишопа-Петерсена, но больше не вижу, перед глазами – цветные вспышки, как вчера после удара по голове. Слышу собственное хриплое дыхание, слышу, как всхлипываю, качаясь взад-вперед. Грудную клетку будто обручем стянули. Слышу мамин голос – она говорит, что сдаваться нельзя. Сдаваться нельзя. Нельзя. Я хороший мальчик, и злость – эта грубая, красная, необузданная злость – мне не идет. Мама говорит, что я не должен ничего ей доказывать. Ей не нужны никакие статьи – она и так знает правду. Знает меня. Верит мне.

Перед глазами всплывают образы, один за другим. Джули – такая красивая. Я хочу, чтобы она вернулась. Вики, от которой ни слуху ни духу – только гудки в трубке, и вот мой звонок снова уходит в пустоту. Анна – с газетой под мышкой и ехидной ухмылкой. Элли Лессинг, восседающая на своей кровати, полная жизни и говорящая: «Мой муж всегда говорил: “Элли, нельзя заглянуть человеку дальше лба”». Образы, образы, снова и снова… Вижу толпу репортеров перед нашим домом, вспышки камер. Вижу перекошенное лицо Новака и чувствую давящую тесноту, чувствую, как после удара не могу сделать и вдоха. Вижу себя в зеркале – с подбитым глазом. Дрожащими пальцами осторожно касаюсь распухшего синяка и плачу, потому что я тряпка, неудачник, жалкий и бесполезный подтиратель задниц. Вижу лицо худого, бледного мальчишки. Почему, почему, почему?

И снова Джули. Как ты могла? Мы же были теми влюбленными из песни Боуи, теми, кто целуется и любит друг друга, даже если весь мир вокруг рушится. Я смотрю на свою жизнь – на воронку, оставшуюся после взрыва, – и слышу, как они смеются. Громко, отчетливо, будто они прямо здесь, собрались в моей кухне, стоят вокруг и смеются мне в лицо.

Но хватит. Всё. С меня довольно. Я больше не буду терпеть. Хлопаю себя ладонями по лицу, пытаясь сосредоточиться. Снова смотрю на Бишоп-Петерсена, запоминаю его до мельчайших деталей. Потом захлопываю ноутбук, вскакиваю и бросаюсь наверх – в мамину спальню. Даже сквозь закрытую дверь слышу, как поскуливает Куин.

«Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль», – говорит в моей голове госпожа Лессинг. А я отвечаю: «С Куин все хорошо», – и это правда. С ней все хорошо, потому что я забочусь о ней, как всегда обо всех заботился. Вытаскиваю из кармана связку ключей, выбираю нужный, вставляю в замок и как можно тише открываю дверь. Куин постанывает во сне. Ничего страшного. С ней все хорошо. На всякий случай стою еще несколько секунд и слушаю: дыхание спокойное, ровное. Я улыбаюсь. Мне нравится слушать, как Куин дышит – это всегда успокаивает меня и напоминает о том, что действительно важно.

– Я позабочусь о том, чтобы все наконец закончилось, – шепчу я и обещаю, что не задержусь.

Потом выхожу из комнаты и закрываю дверь на ключ. Спускаюсь по лестнице, выбегаю из дома и сажусь в машину.

Макс Бишоп-Петерсен. Розовое лицо – как у поросенка, только более узкое и вытянутое. Каштановые волосы до плеч, густые брови, пронизывающе синие глаза. Я вбил его образ в память, я узна́ю его. Смотрю на часы на панели – половина шестого – и прибавляю скорость. Одной рукой держу руль, другой – гуглю номер редакции и нажимаю «вызов». Как я и надеялся, уже через несколько секунд в салоне по громкой связи звучит голос девушки с ресепшена. Неразборчиво представляюсь Тео Новаком – это первое имя, что приходит на ум вместо моего собственного. Я не могу рисковать – вдруг девушка еще помнит имя того, кто вчера устроил скандал возле стойки. Спрашиваю, на месте ли господин Бишоп-Петерсен. Девушка отвечает утвердительно. Правда, сейчас он на совещании. Этого мне достаточно – я сбрасываю вызов и жму на газ. Если девушка с ресепшена сказала правду и это не дежурная отговорка, чтобы отвадить надоедливых типов вроде меня, то у меня есть шанс. Такие совещания наверняка длятся минимум полчаса. Нужно же время, чтобы состряпать все эти лживые истории и красиво их упаковать…

Я паркуюсь на соседней от редакции улице. Потом выхожу и начинаю слоняться неподалеку от здания – на достаточном расстоянии, чтобы не привлекать внимания, но при этом видеть двери. Я жду. И решаю, что не уйду, пока Бишоп-Петерсен не выйдет.