"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

— Очень хорошо, сэр.

— Не спеши, — сказал Фрэнк. — Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

— Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

— А сколько сейчас времени?

— Чертовски поздно, — признал я.

— Ты думаешь, она закроет двери?

— Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

— Она слишком много берет на себя, — сказал Фрэнк, — а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

— Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? — Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

— Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

— Что же Лизл делать в таком случае?

— Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

— Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

— Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

— Может, вы и правы.

— Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

— Но дом для нее — смысл существования.

— Надо выбирать что-то одно, — заметил Фрэнк.

— Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, — преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

— Еще по стаканчику? — спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. — Я так и так открою бутылку.

— Да, спасибо, — сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. — В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

— Это лишь часть ее забот, — объяснил Фрэнк. — Врач сказал, что управлять этим заведением — непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

— Бедная Лизл.

— Да, бедная Лизл, — сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

— Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, — произнес я.

— Брось, Бернард. Это неправда. — Он снова занялся трубкой.

— Так ли?

— Я считаю, что она была нацисткой, — спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

— Это чушь. — Лизл для меня — вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

— Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, — сказал Фрэнк. — Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

— Например?

— Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. — Он сделал глоток. — И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

— Может быть, — неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

— И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

— Лотер Кох просто чиновник. — Опустошив стакан, я поднялся. — А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

— Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

— Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

— Думаю, что тебе представится такая возможность, — сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, — хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.

Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик