Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

Сочувствия не ждал — но то, что с лавок хохот грянул, было совсем неприятно.

— А ну тихо! — Якобы грозно фыркнул сотник, сам еле удерживая улыбку. — А зачем ей пять хвостов-то надобно?

— Так от сглазу они хороши, — старался не сорваться я на злой рык и только кулаки сжимал. — А что пять — сказала, посмотреть да выбрать хочет!

— А тебя, Вер, так же выбирала? — Загоготал кто-то.

— С другими мужиками выставила да сравнивала, ага! — Ржал еще кто-то в дальнем углу.

— По длинней да по пушистей! — Вторили ему.

Я невольно пунцовел, выслушивая, но голову к ним не воротил. Так, поглядывал краем глаза, да лица запоминал. Встретимся — им самим придется свое новое лицо запомнить. Ишь, скоморохи, уселись…

— А имя у твоей ненаглядной есть? Али секрет? — Весело спросил Люд.

— Вара ее зовут, что с зеленого переулка. — Неохотно ответствовал я улыбающемуся сотнику.

Смешки тут же исчезли.

— Ведьма, — шепнул кто-то пораженно, да его тут же тычком вразумили.

Это надо быть настолько глупым — на Острове, где ведьмой незазорно быть, ведьму — ведьмой звать! Если ранят сильно — сам же и побежишь к ней, «уважаемой Варой» называя и серебро с поклоном поднося. А та возьмет и припомнит — мигом хладным трупом сделаешься.

— К такой видной красавице без подарка никак нельзя, — солидно покивал сотник.

Вот сотник — умный человек. Правда, Вара — женщина симпатичная, конечно, но и красавицей не назвать.

— Да он все уши своими соболями за поход прожужжал, — хмыкнул Мил. — Все чащобы в его следах — на каждую полайку срывался!

Вот же подлый человечек — ну не помог я тебе, так зачем перед людьми такое говорить!

— Ты это… Не на каждую, — одарил я его хмурым взглядом.

— А то, глядишь, и самого собакой обратят, да соболя прикажут добыть! — Кукарекнул кто-то с насеста от самого входа.

Кулак сжался — аж какой-то камешек треснул.

Ежели бы не смех людской — осторожный, добродушный — так бы и расквасил чью-то морду. Но нельзя.

— А я смотрю — кто так ловко соболя бьет, — улыбался десятник Точ. — Все пять — и точно в глаз кто-то попал, шкурку не попортив. А зверек-то верткий, мелкий, да еще и волшебный. Большого таланта был тот лучник.

— Для своей расстарался! — Вторили ему уже одобрительно.

«И десятнику припомню — но уже добром», — благодарно глянул я на него.

— Ну, раз так — скажи, народ, отдадим доброму воину Веру его пять соболей за пять дюжин камней? — На ногах чуть качнувшись, чтобы носками сапог об доски пола приударить, громко спросил сотник. — А остальные за свои дюжины золотом возьмут, по полторы монеты?

— Так пять добрых соболей и дороже могут стоить… — С сомнением донеслось.

— На прошлом торге за девять ушли. — Вставил слово Гер.

— Так-то стрелой порченные! А эти-то без изъяна!

— А ну умолкни, Кош, у тебя и восьми камней не наберется! — Уже не сдерживаясь, гаркнул Точ.

— Да я что, я ж не за себя — за людей!..

— А люди согласны! — Встал десятник на ноги.

И хор голосов был ему подтверждением.

— Так что, братья, — хлопнул в ладоши сотник, привлекая внимание. — На том и постановим? Монета да половина монеты золотой — за дюжину камешков. А Веру, дабы не ночевал в снегу, а в тепле, да в женской ласке урону не имел — пять соболиных шкурок за пять дюжин.

Щеки уже горели алым, и я коротко кивнул.

— Воевода предложил — народ постановил! Быть по сему! Десятники, пересчитайте камешки, да мне доложите, чтобы я золото принес. Вер — за мной иди, соболей твоих со склада забрать надо. Сам их покажешь.

— Добро, — кивнули десятники, доставая писчие дощечки и иноземные палки для письма.

Остров — место богатое, тут и такое водится. Не углем по бересте. Хотя и не чернилами по бумаге — но то в походе неудобно.

Я же коротко кивнул и пошел за сотником — через сени и зал с лестницей, да в низкую дверную арку и короткий коридор, откуда шла лестница в подвал.

Где подле окованной железными полосами двери даже стражник обретался, из личных воеводы холопов.

Он же, прищурившись из-за неровного света светлячка в лампе, сотника нашего опознал и дверь нам открыл. А там — чуть пригнув голову, побрели мы все втроем по низкому прохладному подполу, через шаг сундукам, расставленным вдоль стен, кланяясь — чтобы открыть крышку да посмотреть, что внутри. Благо, ключи от сундуков в большинстве были так и оставлены в замках.

— То, что с похода взято, вдоль этой стены хранится, — утомившись после первых двух сундуков, махнул рукой сотник. — Ищи своих соболей, да поторапливайся — люди свои монеты ждут.

Что сундуках у других стен, я спрашивать не стал — не мое то дело. Может, пустыми стоят, может — казна воеводы. Но ключей в замках тех сундуков не было.

— Света мало, — пожаловался я на дрожащий свет в руках караульного. — Руками больше ищу, не глазами. — Перебирал я споро вещицу за вещицей. А! Вот они! — С радостью ухватился я за плотный и мягкий мех. А как достал — оказалось, все пять выделанных и вычесанных за время обратного перехода тушек одной перевязью связаны. — Нашел, сотник!

— Добро! — Внимательно следил он за мной, все еще посмеиваясь — явно слова мои про требования женские припоминая.

Но говорить мне ничего не стал — проверил только внимательно, чтобы я все сундуки закрыл. А что лишнего не взял — это он своими глазами видел.

— Благодарствую, сотник, — чуть согнулся я.

— Ну-ну, будет тебе. Айда ко всем, да не вздумай сразу уходить — воевода велел всем чарку налить.

— О, то дело, — покивал я, радость изображая.

Хотя куда уж тут радостней — главное, дело сделано, и внутри вместо тревожных терзаний воцарилось спокойствие. А вдруг не отбил бы меха на торгу?.. Что тогда бы стало?.. Нет, о таком и думать не хотелось. Конечно, хотелось и кроме соболей чего урвать — но все уж. Эх…