Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

class="p1">Соболей за обклад куртки спрятал, пока выбирались — а как вернулись, тихонечко выбрал себе местечко подальше, дабы не стоптали, пока золотые монеты за ракушки походные отсчитывали. Вернее, платили-то больше серебром — но считать в золоте удобнее. Оно с юга пришло — там десятками да сотнями счет идет. Куда удобнее, чем дюжины на пальцах высчитывать — да и монеты чеканят нынче такие же, как в южных пределах. Золотой — куда мельче, серебро и медь крупнее. Но даже за такой золотой — десяток серебра, что у нас, что у них. Ну а за серебро — сотня меди. Вот уж от чего кошели и раздувает.

— А теперь — чарку за здоровье воеводы, гостя его — княжича А-шалы и сына его!

— Могли бы и три чарки налить, — буркнул кто-то рядом.

Но голос этот потонул в радостном хоре.

В общем, после чарочки — пусть даже полученной одним из последних, зато из рук сотника, как и все — тревога совсем отпустила.

Вывалились мы из терема одним гуртом — радостные, пьяные, довольные. Ну а серебро и золото в карманах, как известно, лучше всяких рудознатцев чуют извозчики — каковые на облучках полудюжины саней уже стояли подле выхода, в полушубки овчинные кутаясь да нас дожидаясь. Ночи ведь пошли холодные — а Остров совсем не маленький, да речными ветрами любим. Пока пешком доберешься от дома воеводы до своего — промерзнешь весь.

Вот и с радостным ором начали штурмовать воины те сани, забираясь на скамьи с мехами, и только потом про цены договариваясь.

Просили много — но ежели двоим-четверым ехать, да помня, что деньги не последние, то получалось терпимо — вот и принялись отъезжать конные сани от терема.

Нас две дюжины, да саней половина дюжины — вроде всем бы и уехать, ежели по четверо. Да не выходило так — кто на дальнем постоялом дворе устроился, у кого свое подворье. Не хватало на все пути этих саней — хоть как кучкуйся и договаривайся. В общем, часть пешком все-таки направилась.

Тем удивительнее, что одна санная подвода все-таки оставалась стоять пустой.

— А что, отец, много ли просишь до зеленого переулка? — Спросил я у закутавшегося в черные меха мужичка, сутулого и злого — только глаза и видны сверкающие.

— Золотой! — Каркнул он как тот ворон.

— Отец, ты чего? Какой золотой⁈ — Возмутился я в голос, оглядывая неказистую подводу и грустную лошадку, в нее впряженную.

— Денег нет — так пешком иди!

— Вер, айда до перекрестка — там завсегда подводы стоят! — Окликнули меня. — И не больше сорока медяков возьмут, а не как этот скорбный умишком!

— Нет, подожди, — возмутился я, махнув знакомцам рукой, чтобы шли без меня. — Золотой? Скажешь, мы себя не щадили, кровь проливали, со зверем дрались, чтобы ты потом раз — на лошадке прокатил, да себе забрал?

— А у вас этого золота мало что ли? — С досадой произнес возница. — Без счета с утра кутите, я ли не вижу! На трех подводах бочки с вином привезли да мясо! А на крытой бричке девок срамных у дальнего входа ссадить распорядились — так бричка в снегу застряла, и те срамницы в обход забора бегали!

— Так то не мы празднуем, а воевода и князь, что у него в гостях. Счастье у них — у князя сын родился. А мы — люди маленькие, с утра в сенях прождали. — С укоризной произнес я, глядя, как уходят воины из отряда все дальше и дальше.

— Сын родился — и девок звать? Это где такое видано?

— Так поют те диво хорошо. Вот душой и отдыхают.

— Ну-ну. — Фыркнул возница.

— Так что не прав ты, отец. Нельзя с одних за других требовать. Ну какой золотой?

— Ну… Пять серебром.

— Охолони, родной! Ушли уж все, один я перед тобой. — Показал я рукой, что только со стороны терема за нами смотрят люди воеводы, которым никуда торопиться и не надо — дома они.

— Ну… Три монеты серебром.

— Бери один серебряный, пока я добрый. Дом Вары на зеленом переулке знаешь? Последний, на отшибе стоит, где к выселкам дорога.

— Ну, знаю. — Настороженно сказал он. — А чего спрашиваешь?

— Так мне туда и надо. Живу я там.

— Так тебе туда надо, не мне.

— То есть, как узнал ты про дом Вары — так и не захотел к ней ехать даже за целую серебряную монету? — Прищурился я. — Так мне ей передать?

— Ты это… Человек добрый, чего это мне — угрожаешь, али что?.. — Осторожно спросил возница.

— Чудак-человек. — Фыркнул я. — Разве то угроза? Не хочешь — не едь. Но когда я мерзлый домой приду — она ведь спросит, отчего так. А я молчать не стану.

— Да садись уже, садись! — Разозленно тряхнул возница вожжами, и оживившаяся лошадка перебрала копытами. — В меха заворачивайся, да мигом домчу. Что я — без понимания, в такой холод, да пешком.

С крыльца донесся громкий смех — голос наш ночной порой далеко разносился, так что слышали они все. И воспитание возницы-скупердяя, видимо, пришлось им по нраву.

— Сразу видно — человек ты с пониманием. — Споро устраивался я, обустраивая себе местечко.

А там и сани понемногу начали ход набирать.

Холодные меха поначалу только тепло отнимали, но потом стало тепло и хорошо. Да еще и чарочка по телу разошлась — совсем лепо стало. И яркие звезды на черном небе радовали, и луна над рекой взошедшая — красоткой казалась, хоть и побаиваются ее в этих краях. А главное, что грело — меха соболиные под подкладом спрятанные.

«Управился», — довольно пронеслось в голове.

Мимо проносились богатые подворья — длинные глухие заборы с редкими теремами и воротами. Местечко у восточного склона — ровное, безопасное благодаря отвесному склону — оттого весьма дорогое. Доходных домов тут нет, гостевых подворий не водится. Двигаться тут лучше на подводе — уж больно зло брехают сторожевые собаки на идущих путников. Того гляди, через забор перепрыгнут и в ноги вцепятся.

— А может, друзей моих подберем, — спросил я громко возницу, когда нагнали мы пешим ходом добиравшихся знакомцев.

— За одного уплачено — других не возьму! — Так же громко отозвался