Джули Чан мертва - Лианн Чжан

Вот он, на первой странице, напечатанный яркими черными буквами:

«Нью-Йорк».

Ее адрес передо мной, но я не могу заставить себя набрать «911». Пальцы парализует от ужаса.

Я вспоминаю, как однажды полицию вызвали ко мне.

Тот опыт я не хочу переживать снова. Никогда.

Когда мне было двенадцать, тетя открыла на мое имя банковский счет и велела копить, если я хочу обеспечить себе будущее. Тогда мне показалось, что она обо мне так заботится. Все школьные годы я откладывала почти каждый цент, заработанный в «Суперфудс». К одиннадцатому классу у меня накопилось больше пяти тысяч долларов. Не так уж много, но достаточно, чтобы съехать и начать строить свою жизнь.

Однако за неделю до моего семнадцатилетия от этих сбережений осталось пятьсот долларов. В банке мне объяснили, что, раз счет был открыт, когда я была несовершеннолетней, мой законный опекун имеет полный доступ к деньгам. Когда я потребовала объяснений у тети, она сказала: «Ты хоть знаешь, сколько стоит тебя растить? Кормить лишний рот?»

От ее слов в груди у меня словно образовалась черная дыра, поглотившая все остатки желания жить. Меня будто выпили досуха. Несколько дней после этого я пыталась понять, что со мной не так, старалась как-то объяснить свои неудачи: родители умерли, семьи нет, сестра далеко, отвратительная тетка, одиночество. Это было какое-то мысленное самобичевание. Признать существование проблемы бессмысленно, когда у тебя нет сил ее решить. А найти силы невозможно, когда даже мысль о собственном существовании ощущается как наказание.

А потом однажды вечером одноклассница написала мне, упрашивая закончить поскорее мою часть общего проекта. До сих пор не знаю, что на меня тогда нашло. Почему я ответила с такой беспощадной честностью. Может, пыталась оправдать свои прогулы или просто хотела внимания? Но то сообщение стало последней каплей. Она вызвала полицию, чтобы меня «проверили».

Ну, они и «проверили». К дому моей тети подъехала полицейская машина с включенной сиреной, сине-красные огни разорвали темноту ночи, а патрульные забарабанили в дверь так, будто я собиралась кого-то убить. Оба полицейских – мужчины – были экипированы словно на перестрелку: бронежилеты, дубинки, пистолеты в кобурах. У одного на подбородке размазался кроваво-красный кетчуп. Запах жирного фастфуда тяжелым комом оседал у меня в животе, пока я, ссутулившись, сидела на диване в гостиной и терпела шквал вопросов о моей безопасности и психическом состоянии. Под их взглядами я чувствовала себя ничтожеством, на которое жаль тратить воздух. А тетя улыбалась полицейским и предлагала им чай с выпечкой. Обманувшись ее улыбкой, я даже подумала, что она наконец-то мне сочувствует. Но стоило полиции уйти, как она подскочила ко мне и влепила пощечину.

«Как ты посмела поднять такую шумиху из ничего!»

После этого во мне остались лишь жгучий стыд и унижение, я чувствовала себя еще беспомощнее, чем прежде. Одна мысль о разговоре с полицией приводила меня в ужас. И спустя столько лет я все еще не могу заставить себя набрать «911».

Может, я просто ищу себе оправдания, но звонить в полицию все равно преждевременно. Нет смысла поднимать шум, если я до сих пор не знаю, что именно случилось с Хлоей. И вообще, правильно ли вмешиваться вот так. Давайте честно: а нормально ли влезать так в чужую жизнь?

Я сижу на грязном кухонном полу, грызу ногти и смотрю на ее нью-йоркский адрес. Я знаю: если буду и дальше игнорировать Хлою, ее голос никогда меня не оставит.

И, если уж быть честной до конца, я не могу отделаться от одной простой истины: я хочу ее увидеть – хотела еще до всего этого. Одного лишь ее образа на экране смартфона мне никогда не хватало.

Я покупаю билет на автобус до Нью-Йорка на следующий вечер.

5

На следующий день я всю смену изображаю приступы кашля. Менеджер велит мне завтра не выходить и отлежаться. По дороге я прихватываю из гастрономического отдела сэндвич – в счет потерянной зарплаты. Вернувшись домой, я бросаю в сумку все самое необходимое и отправляюсь на автовокзал.

Я захожу в салон последней, так что мне достается место у туалета.

Автобус трогается. От гула мотора дрожит все тело, от выхлопа закладывает нос, а в воздухе смешиваются запахи мочи и рвоты. Телефон пищит. Сообщения от менеджера:

«19:45: У нас на записи видно, как ты крадешь сэндвич».

«19:46: Я уже предупреждал тебя насчет такого поведения. Когда вернешься, нам нужно будет поговорить. Это неприемлемо».

Я перечитываю сообщения трижды, пытаясь вызвать в себе хоть каплю вины. Автобус выкатывается со станции и тяжело тащится по шоссе. Удалив сообщения менеджера, я захожу на Reddit и начинаю бездумно скроллить ленту. Глаза вяло скользят по тексту на экране.

Но мысли у меня заняты Хлоей, и сознание захлестывает потоком детских воспоминаний.

Я как-то читала статью о том, что наш мозг не способен по-настоящему удерживать воспоминания раннего детства. Что большая часть самых первых воспоминаний – это вымысел, который мозг выдает за истину, собирая фрагменты случайных событий. Тут – свечка на дне рождения, там – клочок травы, тут – бабушкина история и характерные щелчки ее зубных протезов… и оп-ля! Состряпанная память, совсем как настоящая.

С точки зрения логики, все сходится. Все, что я помню, скорее всего, является подделкой.

Но в глубине души, проживая эти воспоминания, закрывая глаза и прокручивая их перед своим внутренним взором, как пленку, ощущая атмосферу знакомых комнат, вдыхая теплый солоноватый воздух, я осознаю, что они настоящие.

Воспоминания о маме и папе. О семье. О доме.

Мама всегда носила платья. Обтягивающие в груди, свободные ниже бедер. Подол ниспадал до самых щиколоток, и я тянулась за мягкой тканью, чтобы привлечь ее внимание, водила пальцами по жесткой вышивке у подола. Там всегда была какая-нибудь птица – черношапочная гаичка, пурпурная ласточка, колибри, – вышитая вручную мерцающими нитями. Она всегда красила губы красной помадой, а в волосах у нее торчали розовые бигуди. Зубы у нее были неровные, пожелтевшие от чая. От папы пахло сигаретами, и он неизменно носил поло – либо белые, либо небесно-голубые, с безупречно выглаженным воротником. С ними – коричневые хаки и кожаный ремень. По дому он никогда не ходил в тапках, собирая пыль и волосы на свои вонючие белые носки, за что мама постоянно на него кричала. В доме пахло пропаренным рисом и костным