Маленькая красная смерть - А. К. Бенедикт

осами падалицу, всё еще росла в центре газона, окруженная собственными опавшими плодами. Входная дверь всё еще была цвета свежей крови. Ничто не сдвинулось с места. Жизнь застревает на кольцевой развязке после травмы, пока все остальные уносятся по главной дороге.

Теперь, когда Лайла задумалась об этом, во всем тупике ничего не изменилось: самшитовая изгородь миссис Эдгваре на другой стороне улицы по-прежнему была подстрижена под наклоном (миссис Э. всегда клонилась влево, когда подслушивала соседей); красный «Форд» у соседнего дома, который теперь должен был быть древним, всё так же щеголял ржавчиной на колесных дисках; скворечник на другом газоне всё еще был засыпан хлебом, который, казалось, не ела ни одна птица.

Неужели Кейти описала этот тупик в самом начале, а потом не потрудилась изменить его, несмотря на прошедшие годы? Как Лайла этого не заметила? Она наведывалась сюда несколько раз за эти годы — обычно когда ей было особенно тоскливо и хотелось почувствовать близость Эллисон, — но ни разу не догадалась, что улица застряла в девяностых. Или, может быть, пригороды везде такие. Изредка, как стеклянные грибы, вырастали пристройки-зимние сады, но в остальном британские тупики пребывали в комфортном состоянии стазиса.

Лайла сжала волю в кулаки. Она здесь, чтобы найти ответы, и не сможет этого сделать, сидя в машине под пристальным взглядом колышущихся соседских занавесок.

Выйдя из машины, она направилась к дому Эллисон, вдыхая знакомый запах древесного дыма и домашней выпечки. Калитка издала привычный скрип. На клумбе куст роз терял на ветру свои последние лепестки.

Когда она опустила дверной молоток, воспоминания снова нахлынули. Как она бегала по дому Эллисон, пытаясь найти её в игре в прятки, которая так и не закончилась. Пораженное горем лицо матери Эллисон, когда та поняла, что дочь пропала. Полиция и их въедливые вопросы; как они выворачивали ящики Эллисон, рассыпая по ковру её стеклянные шарики, фигурки и эфирные масла. Репортеры, ночующие в фургонах на улице, пытающиеся сфотографировать Уолшей в надежде запечатлеть их страдание или — что еще лучше — улыбку, чтобы опубликовать её под двусмысленным заголовком: «Как они могут улыбаться, когда их дочь пропала?» Лайла, надевающая худи Эллисон, пахнущее парфюмом Clinique «Happy», который та стащила в магазине Boots, и гадающая, как же её любимая подруга согреется теперь.

Лайла вздрогнула, ощутив острую потребность в том худи. Куда она его убрала? Переехало ли оно с ней в последний раз? Существовало ли оно вообще? Хотя поток образов почти всегда шел в одном и том же порядке — бег, искаженное лицо, полиция, — её поразило, что добавились новые детали. Эфирные масла. Духи. Неужели Кейти добавляла детали в память Лайлы, или Лайла вспоминала по-настоящему? Кто главный — она или писательница? И имело ли это значение? Её вселенная расширялась, так или иначе.

Когда Сью Уолш, мама Эллисон, открыла дверь, у Лайлы перехватило дыхание. Сью изменилась. Морщинки лучиками расходились от глаз, кожа истончилась, став почти прозрачной, и сама она казалась еще меньше — едва ли полтора метра ростом. Несмотря на крошечный рост, в ней всегда было столько любви. Она изливалась наружу, ища того, кто мог бы её принять. Осталась ли она такой же, несмотря на потерю дочери?

Выражение лица Сью было вежливым, но отстраненным.

— Чем могу помочь?

Лайла неловко переступила с ноги на ногу.

— Миссис Уолш, это я. Лайла. Подруга Эллисон?

Она видела, как Сью пытается её вспомнить. В её глазах забрезжил тусклый свет, и лицо в форме сердечка расплылось в улыбке.

— Всегда приятно видеть подругу Эллисон. — Она раскрыла объятия, и Лайла прильнула к ней, сжавшись, чтобы почувствовать себя защищенной. Руки Сью гладили её по спине, словно разглаживая морщины на ткани времени. Это казалось настоящим.

Лайла пыталась подобрать нужные слова, но их не было.

— Простите, что не заходила. Работа… вы понимаете… — Голос затих. Как оправдать отсутствие длиной в двадцать пять лет? Впрочем, в свете её нынешней «ситуации» это было не самым сложным объяснением.

— Глупости, заходи. — Сью открыла дверь шире. — Чем ты занимаешься?

— Я старший инспектор полиции Гэмпшира и острова Уайт. В участке Линдхерста.

Улыбка Сью немного померкла.

— Понятно. Что ж… — Она взяла себя в руки. — Что ж, ты делаешь важную работу. Самую важную. — Она развернулась и пошла по коридору. — Колм будет так рад тебя видеть. Он скоро вернется — собирает остатки ежевики.

Сад Эллисон — Лайла всегда будет называть его так, хотя он всегда был гордостью и радостью её отца Колма — был длинным и просторным, упирающимся в густой лес. Они играли там все летние каникулы. Читали под плакучей ивой. Наблюдали, как дикие пони за забором пытаются дотянуться до яблонь. Однажды пони даже проломила ограду, чтобы добраться до особенно сочного плода.

Лайла села в кресло у эркера, которое всегда было «её», когда они с Эллисон оккупировали гостиную. Она чувствовала его каркас и собственный скелет. Время износило их обоих. Вид из кресла, однако, был прежним: бронзовое распятие на стене; телевизор в углу (теперь большой и плоский вместо ящика); выцветшие декоративные подушки на диване. Даже фотографии в рамках на каминной полке остались те же. Эллисон в шесть лет, в семь, восемь, девять; то беззубая, то с неудачной челкой; глаза всегда искрятся на школьных фото начала года. На конфирмации с отцом Майклом; у рождественской елки с подарками в руках. А затем выцветшие снимки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет — застенчивый подросток с избытком подводки для глаз, неловко стоящий рядом с родственниками; рука краснолицего дяди на её плече; Эллисон смотрит мимо камеры, погруженная в свои мысли. Может быть, она уже знала, что последует за этим. Всё застыло на пятнадцати годах. Ни выпускных, ни дней рождения, ни годовщин, ни свадебных фото.

Сью впорхнула в комнату с тем самым подносом, который она выносила им в сад или поднимала в спальню Эллисон. Иногда с сэндвичами и чипсами, но всегда с песочным печеньем по собственному рецепту. Печенье было и сегодня, вместе с кружкой чая.

— Я заварила покрепче, надеюсь, так сойдет.

Первый же кусочек маслянистого печенья вызвал «прустовское» покалывание — воспоминание о еде на улице в один из знойных дней. Мысль оборвалась вопросом: «Какого черта такое «прустовское»?»

Колм вошел, когда она доедала, его одежда была в земле.

— Лайла. Неужели это ты? — Он стоял посреди комнаты, ломая руки. — Я не поверил Сью, когда она сказала. Я подумал, что Эллисон… — Он замолчал, захлестнутый эмоциями. Его блестящие от слез глаза моргнули, словно делая снимок, которому не