Актер - Крис Макдональд

Я вспомнил, как еще до «Ганимеда» сидел в белом кабинете психиатра наподобие героя Кафки и тонул под лавиной вопросов, на которые у меня были только неправильные ответы. В конце сеанса мне порекомендовали отдохнуть в санатории на лоне природы. Если у меня и выявили какое-нибудь расстройство, мне об этом сообщить не потрудились.

– Нет, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. Глянул на Эмбер – та, прикрыв глаза, подпирала стену в коридоре. – А в каком состоянии нашли Райю?

– Я думала, вы знаете.

Я помотал головой.

– Ее нашли в Саутенде. Она стояла на скале, размахивала кухонным ножом и выла по своим детям. Полиция успела в последний момент: еще немного, и она бы бросилась в море.

Сцена 2

После этюда с матерью Джонатан не сказал ни слова, но на следующий день Гамлетом снова был я, а Патрика отправили заниматься самостоятельно. Мы работали над сценой, в которой Гамлет отвергает Офелию; я был в потоке, воспринимал указания Джонатана в сосредоточенной тишине, как спортсмен слушает тренера со сдержанной отстраненностью. Я ожидал, что недостаток почтительности приведет его в бешенство, но Джонатан словно помолодел, наполнился энергией: роль наставника доставляла ему больше удовольствия, чем роль мучителя. Остальные актеры с завистью наблюдали за нами со стороны, переговариваясь вполголоса и глядя на меня по-новому, как на суперсолдата с передовой программой подготовки за плечами, о которой никто из них даже не слыхал.

За обедом Несс отыскала меня на скамейке у погоста, где я грелся на солнышке. Протянула мне поднос – к тому времени я уже знал, что это блюдо называется суши. Рыбу я счистил на тарелку, подслащенный рис съел. В те годы я во многих отношениях оставался ребенком.

Она села рядом, расправила на коленях юбку и устремила взгляд на надгробные камни.

– Вчерашнее упражнение… Я ничего подобного раньше не видела, – сказала она. – Патрик играет ради любви, хочет обворожить всех и каждого. Нина пытается сделать все правильно, получить высшую оценку, заслужить похвалу от учителя. Ради чего играю я? А фиг его знает, может, ради ощущения власти над целым залом людей, которые обязаны меня слушать, вот где простор для психоанализа. Но ты… Честное слово, такое ощущение, что для тебя это вопрос жизни и смерти, словно от этого зависит твое существование.

Кажется, едва ли не впервые она по-настоящему внимательно на меня посмотрела. Зачерпнула с моего подноса горсть стручков эдамаме, выдавила один в рот.

– Нина очень расстроилась, – продолжила Несс, облизывая соленые пальцы. – Пыталась залезть на сцену и тебя остановить. Я ей не дала, но потом, в коридоре, она на меня чуть не с кулаками полезла.

– Что сказала?

– Она считает, что я тебя подзуживаю, что из-за нас с Джонатаном ты себя как-нибудь покалечишь.

– А ты сама что думаешь?

– Я думаю, что ты на верном пути. Как Джонатан с тобой сейчас работал, просто обалдеть. Он говорил, что это процесс, Гамлет, и, похоже, ты приближаешься к конечной точке пути. Хотя, знаешь, я подозреваю, что этот путь начался еще на первом курсе.

– В смысле?

– Ничего не случайно. Может, в первые два года он давал тебе мелкие роли, чтобы заставить усомниться в себе, в своей мечте, чтобы подготовить тебя к этой роли. Раньше я этого не замечала, но он никому из студентов не уделял столько внимания, даже по папиным рассказам. – Она теребила кончики волос. – Меня беспокоит, Адам, что для Нины ты всегда был спасательным кругом. Она цепляется за тебя, потому что, когда вы тонули в этом болоте вдвоем, у обоих была надежда. А теперь, когда ты вынырнул, она может впасть в отчаяние и попытается утащить тебя назад на дно.

– Нина никогда меня не предаст.

– Я и не говорю, что намеренно. Но под соусом заботы, тревоги за тебя, может, даже любви. – Она встретилась со мной взглядом и тут же отвела глаза. – Ты так близок к вершине. Я не уверена, что ты можешь позволить себе тащить балласт.

Вечером, после репетиции, я задержался в классе Джонатана, слушал «Кей-Си и Джоджо» на плеере Нины и, едва сдерживая слезы, готовился к тому, что придется сделать, пока меня не выставил ночной сторож. Я подумывал вообще не возвращаться домой, найти хостел или попроситься к Ванессе, настолько невыносим был ужас от предстоящего разговора с Ниной. Добравшись до дома Томми и Лив, я почти убедил себя, что мое поведение было довольно-таки смешным, словно собирался рассказать ей, что моя отчужденность с Рождества была изощренным розыгрышем. Я попытался прокрасться мимо гостиной, где Нина в одиночку расправлялась с бутылкой красного из общих с матерью запасов, но, должно быть, она услышала, потому что окликнула меня на лестнице.

– Вернулся? – спросила она и по моим глазам поняла, что сейчас будет.

Я думал, она заплачет, но Нина просто отвернулась, помолчала секунду, а потом свирепо кивнула в сторону своей комнаты. Я дождался ее у двери, пока она поднималась по лестнице, пропустил вперед, и она села на кровать. Я вошел следом, притворил дверь и прислонился к висящему на крючке халату.

– Ни… – начал я, тяжело сглатывая и едва ворочая языком. – Нам придется…

– Да, да, я понимаю, – перебила она, покусывая ноготь. – Хотя нет, знаешь, ни хренашеньки я не понимаю.

Она подняла на меня глаза. Заусенец на ее пальце кровоточил. Я отвернулся к двери, жалея, что среди складок халата не прячется портал в другое измерение.

– Просто на этом этапе спектакль…

– Задрал уже со своим спектаклем! – Она встряхнула головой, раздраженная собственной вспышкой гнева, вытащила из-за спины подушку с вышитым медвежонком, прижала к груди. – В школе у меня была подруга, Лили. Мы с ней пели в хоре. Она любила переиначивать тексты рождественских гимнов, не сказать чтобы очень оригинально, но нам в детстве было смешно. «Сарай» вместо «рай», после «Ноэль» в «Первом Ноэле» добавляла шепотом «Эдмондс»[19]. Дурочка. Когда нам было лет по пятнадцать, она поехала в христианский летний лагерь, а вернулась другим человеком. Перестала смеяться, одергивала меня, когда я критиковала одноклассников, вечно пыталась наставить на путь истинный. Как-то раз даже молилась за меня, выбесила жутко. Совсем как ты вчера перед занятием в масках. Ты последний, от кого я ожидала осуждения. Я так злилась из-за Лили. Не на нее – на Христа. Лежала без сна и кипела от злости, потому что он отнял у меня лучшую подругу. Это было очень больно. – Ее взгляд впился мне