Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

Адам. Антон замер. Его сын был на экране, в нескольких метрах. Живой.

Охранник потянулся к чашке с кофе, и тогда случилось второе. Чашка опрокинулась. Сама. Никто не трогал. Горячий кофе хлынул на клавиатуру, на руки охранника. Тот вскрикнул, вскочил, отшатнулся от стола. И моментально получил удар в висок от Марко, который оказался уже за его спиной.

Снова совпадение?

Антон бросился к лестнице в подвал. Стальная дверь с засовом преградила его путь в подвал. Антон рванул. Засов заело. Рванул снова. Не поддается. В этот момент завыла сигнализация. Операция больше перестала тайной для всех возможных наблюдателей.

— Адам! — крикнул он. — Адам, ты слышишь меня⁈

За дверью тишина. Потом возник слабый голос:

— Папа?..

— Я здесь! Я пришел за тобой!

— Папа! — голос стал громче, отчаяннее. — Папа, я боюсь!

— Держись, сынок! Одну минуту!

Засов не поддавался. Антон бил по нему, толкал, тянул. Все усилия казались бесполезными. Механизм заклинило намертво. Марко подошел с ломом, вставил в щель, навалился всем телом. Металл заскрежетал.

И тогда случилось третье.

Свет в коридоре мигнул. Погас. Вспыхнул снова, ярче, чем раньше. Вой сигнализации прекратился, камеры отключились. И засов поддался. Сам, без усилия. Как будто что-то отпустило его изнутри.

Антон распахнул дверь. Адам сидел на матрасе, прижав колени к груди. Бледный, с кругами под глазами, с дрожащими губами. Но живой. Целый. Невредимый.

— Папа!

Он бросился к Антону, тот подхватил его, прижал к груди. Сын обхватил его шею руками, уткнулся лицом в плечо.

— Папа, я знал, что ты придешь… Я знал…

— Всё, — Антон чувствовал, как слёзы текут по щекам — впервые за много лет. — Всё закончилось. Ты в безопасности. Я забираю тебя домой.

Он поднял легкого, невесомого сына на руки и понес к выходу. На улице уже светало. Туман рассеивался. Машина Даварини ждала у дороги. Адам вцепился в воротник куртки Антона и не отпускал. Держался так, будто боялся, что это сон. Что, если разожмет руки, то проснется снова в темноте.

— Всё хорошо, — повторял Антон. — Всё хорошо, сынок. Мы едем домой. К маме.

* * *

В сотнях километрах от фермы, на вилле в Лихтенштейне, Вайднер в ярости смотрел на пустые мониторы. Камеры только что отключились. Связь с фермой была окончательно потеряна. Охранники не отвечали на звонки.

— Алекс! — крикнул он. — Что происходит⁈

Хакер стучал по клавиатуре, лицо бледное.

— Не знаю. Система легла. Вся. Одновременно.

— Такого не бывает.

— Знаю. Но она легла.

Вайднер встал, прошелся по комнате, остановился у окна.

— Кто-то нас сдал, — сказал он тихо.

— Кто?

Маркус молчал. Думал.

Ева в Брюсселе — отдыхала после напряженных дней. У нее нет доступа к полной информации о ферме. Алекс — невозможно. Он социопат, но лоялен. Ему нравится игра. Остается…

— Софи, — сказал Вайднер.

Алекс поднял голову.

— Софи?

— Проверь быстро ее комнату.

Алекс вышел. Вернулся через три минуты.

— Пусто. Вещи на месте, но ее нет. И… — он запнулся. — На полу видны какие-то царапины. Круг.

Вайднер закрыл глаза. Он недооценил ее. Думал, что она слишком глубоко увязла, чтобы выбраться. Думал, что ее чувство вины можно контролировать, направлять, использовать. Ошибся.

— Найди ее, — бросил он Алексу. — Найди и сообщи мне.

— А потом?

Маркус открыл глаза. Посмотрел на пустые мониторы.

— Потом я решу, что с ней делать.

* * *

Софи ехала на восток. Поезд до Цюриха, потом — в Вену, потом — куда угодно. Подальше от Лихтенштейна, от виллы, от Вайднера, от всего, чем она была последние четыре года. За окном мелькали поля, деревни, станции. Обычный мир. Мир, который не знает о Форме, об адептах, о маленьких мальчиках в темных подвалах.

Всё началось, когда она смотрела на свое отражение в стекле. Напротив нее сидела женщина — молодая, красивая, с безупречным макияжем и улыбкой на губах. Она читала журнал, иногда поглядывала в телефон, обычная пассажирка, каких тысячи.

Но Софи видела другое: за этой улыбкой прятался страх. Глубокий, застарелый, въевшийся в кости. Страх не соответствовать, не успеть, не понравиться. Женщина просыпается в три часа ночи и лежит в темноте, считая свои неудачи. Она знает, что муж ей изменяет, но делает вид, что не знает. Потому что если признать, то рухнет всё — дом, статус, иллюзия счастья. Софи видела это так ясно, как будто женщина кричала об этом вслух. Каждая морщинка у глаз, каждое микродвижение губ — всё говорило, всё кричало.

Она попыталась отвернуться. Не смогла — буквально не смогла. Мышцы шеи отказывались поворачиваться. Глаза отказывались закрываться. Что-то держало ее взгляд на этой женщине, заставляло смотреть, впитывать, понимать. Чужая, острая, как осколок стекла под рёбрами, боль хлынула внутрь.

Софи зажмурилась. Зажмурилась с усилием, с болью, как будто разрывала невидимые нити. На секунду получилось. Она снова открыла глаза и увидела мужчину, сидевшего через проход — пожилой, в дорогом пальто, с газетой в руках. Респектабельный. Успешный. И одинокий. Такой одинокий, что это ощущалось, как холод. Дети не звонят. Он обидел их чем-то двадцать лет назад, и гордость не позволяет извиниться. Жена умерла. Друзей не осталось. Он ездит в поездах, потому что дома оставаться невыносимо. Потому что там тишина, которая напоминает о могиле. Софи почувствовала эту пустоту — не увидела, а именно почувствовала. Внутри. Как будто часть ее самой стала им на мгновение. Она вздрогнула, отвернула взгляд.

И наткнулась на следующего. Подросток в наушниках. Громкая музыка, закрытые глаза, нога отбивает ритм. Ничего особенного. Но Софи видела шрамы — старые, на запястьях, под длинными рукавами. Видела, как он смотрит в зеркало каждое утро и ненавидит того, кто смотрит в ответ. Видела записку, которую он написал три месяца назад и порвал, потому что не хватило смелости.

Боль. Еще одна. Еще один осколок.

Софи закрыла глаза. Крепко, до боли в веках.

Не помогло.

Она слышала. Чувствовала, как женщина через три ряда думает о разводе, как мужчина у окна вспоминает сына, погибшего в автокатастрофе, как проводница улыбается пассажирам и мечтает умереть.

Весь вагон был полон тихой, скрытой, повседневной боли — той, которую люди носят с собой каждый день и прячут за улыбками, газетами, наушниками. Раньше Софи могла видеть это, только если хотела. Это был профессиональный навык, который она включала, когда нужно, выключала, когда нет. Теперь он не выключался никогда.

Она встала с трудом. Ноги дрожали. Прошла в пустой