Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

и он опустился на пол в том месте, где стоял. Посреди комнаты, заваленной его собственными записями. Записями, которые должны были помогать людям. Которые теперь его жена использует, чтобы уничтожить себя.

— Пожалуйста, — его голос жалко сорвался. — Пожалуйста, Агата, не делай этого.

Она смотрела на него сверху вниз. Впервые за их совместную жизнь — она стояла, а он был на коленях.

— Антон…

— Я умоляю тебя, — он не узнавал собственный голос, обнял ее колени и уткнулся в них лбом. — Я никогда ни о чём тебя не просил. За семнадцать лет — ни разу. Но сейчас… сейчас я прошу. Я умоляю тебя. Пожалуйста, не делай этого.

Агата присела рядом с ним. Положила ладонь на его щеку. Ее рука всё еще была холодной.

— Ты помнишь, — спросила она тихо, — что сказал мне в роддоме? Когда всё закончилось? Когда врачи сказали, что мы оба живы?

Конечно, он помнил. Каждое слово.

— Я сказал: «Я выбрал тебя».

— Нет, — Агата покачала головой. — Ты сказал: «Я выбрал не выбирать». Это другое. Ты не выбрал меня. Ты отказался играть по чужим правилам. И это… это правильно. Для тебя.

— Для нас.

— Для тебя, — она поправила мягко, но твердо. — Ты человек принципов. Ты веришь, что есть вещи важнее выживания. Что свобода от долга стоит риска. Что лучше умереть, чем передать цепь дальше.

— Да.

— И я уважаю это. Правда. Мне всегда это в тебе нравилось, — она убрала руку с его щеки. — Но я другая, Антон. Я не философ, не борец с системой. Я просто мать. И для меня нет других принципов, кроме того, что мой ребенок должен жить.

— Любой ценой?

— Любой.

Антон смотрел на нее и видел, как всё, что он строил, рушится. Его отказ шесть лет назад. Его работа с орденом. Его миссия — помогать семьям вырваться из цепи. Всё это не имело значения, потому что он не смог защитить свою семью.

Ты разрушил чужую операцию. Спас чужого сына. А своего не уберег.

— Я провалился, — сказал он вслух. — Это моя вина.

— Нет.

— Да. Если бы я не вмешивался. Если бы не лез к Даварини. Если бы…

— Тогда кто-то другой потерял бы сына. Или дочь. Или еще кого-то, — Агата встала. — Ты делал то, что считал правильным. Как всегда. И я не виню тебя. Но теперь моя очередь делать то, что считаю правильным я.

Она подошла к столу, взяла один из листов с нарисованной схемой ритуала.

Круг. Символы. Слова.

— Агата, нет. Пожалуйста!

Она не ответила, открыла ящик стола. Антон знал, что там. Нож для бумаги — старый, с костяной ручкой. Его подарил Лоренце. Ирония судьбы.

— Агата!

Она обернулась.

— Ты можешь остановить меня, — спокойно сказала она. — Физически ты сильнее. Можешь отобрать нож, связать меня, запереть в комнате. Но я навсегда запомню, что ты отнял у меня последний шанс спасти сына. И никогда тебе этого не прощу. Никогда, Антон.

Антон стоял неподвижно. Руки висели вдоль тела. Она права. Он мог бы остановить ее. Мог бы отобрать нож, удержать, не дать сделать то, что она собиралась сделать.

Но тогда…

Тогда ты потеряешь ее по-другому. Не физически. Душой.

— Пожалуйста, — попросил он в последний раз, скорее просто чтобы сказать. — Пожалуйста, не делай этого.

Агата подошла к нему, поцеловала в лоб, как целуют ребенка перед сном.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И я люблю нашего сына. Этого достаточно, чтобы заплатить любую цену. А теперь просто не мешай. Пожалуйста.

Она отвернулась и начала чертить круг на полу. Антон смотрел, как лезвие ножа царапает паркет. Как появляются линии — те самые, которые он видел в сотнях архивных документов. Символы, которые он изучал годами. Теперь они появлялись в его собственном доме. Его жена рисовала их его же ножом. И он ничего не мог сделать.

Потому что она права. Это ее выбор. Не его.

Агата закончила круг. Посмотрела на схему, сверилась. Добавила внутренние линии — те, что соединяли центр с краями.

— Ты знаешь слова? — хрипло спросил Антон.

— Знаю. Ты всё записал, — она подняла на него глаза. — Ты очень тщательный, Антон. Во всём.

Она встала в центр круга, подняла руку с ножом и начала говорить.

Слова древние. Прозвучала не церковная, старая, грубая латынь, которая относилась к тем временам, когда язык еще помнил ритмы, способные открывать двери. Агата произносила их медленно, по слогам, как человек, который читает на чужом языке. Но произносила правильно. Антон слишком хорошо знал эти формулы, чтобы не узнать их сейчас:

«Forma, exaudi me…»

Воздух в комнате изменился. Сначала просто стало труднее дышать, как будто атмосферное давление сразу упало на несколько делений.

«Venio ad te non ut servus, sed ut mater…»

Свет от лампы на столе мигнул. Один раз, второй. Потом окончательно погас. Но комната не погрузилась во тьму — откуда-то шло слабое холодное голубоватое свечение без источника.

«Peto quod meum est…»

Антон стоял у стены, не в силах пошевелиться. Что-то как будто удерживало его на месте. Наверное, понимание, что это уже не его история. Что он является лишь свидетелем, а не участником.

«Pretium solvam…»

Агата подняла нож, провела быстро, без колебаний лезвием по ладони. Кровь выступила темной линией.

— Агата!

Жена не обернулась, сжала кулак, и капли упали на пол в центр начерченного круга. И тогда комната исчезла. Не буквально — стены остались на месте. И пол, и потолок. Но всё это перестало быть главным, как декорация, которую отодвинули на задний план. Реальностью стало что-то другое.

Присутствие.

Антон почувствовал его раньше, чем увидел. Почувствовал холод, который шел не снаружи, а изнутри. Давление на грудь, знакомое до боли. То самое, из роддома, из Рима, из всех тех мест, где он встречался с ней.

Форма.

Она явила себя не сразу. Сначала они услышали движение в углу комнаты, где не должно быть ничего. Потом увидели силуэт, который не отбрасывал тени.

И наконец появился голос:

— Агата Леван.

Не вопрос. Констатация. Голос женский или казался таким. Мягким, почти материнским, и от этого еще более жутким.

Агата стояла в центре круга, сжимая порезанную ладонь. Лицо бледное, кровь капала на пол, но она не замечала.

— Ты пришла, — сказала она.

— Ты позвала.

— Да.

Форма приблизилась. Теперь Антон мог видеть ее отчетливее. Хотя «видеть» — неправильное слово. Она не имела формы в привычном смысле. Скорее — это отсутствие формы, место, где свет переставал быть светом.

— Антон Леван, — произнесла Форма, не поворачиваясь к нему. — Ты