Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

— Я сделаю всё, — сказала она. — Слышишь? Всё! Чтобы вернуть его.

— Я тоже.

— Всё, Антон, — жена смотрела ему в глаза. — Любую цену.

Он понял, что она имеет в виду и похолодел.

— Агата, нет. Пожалуйста.

— Ты сделал свой выбор шесть лет назад, — она подошла к мужу. — Это был твой выбор. Не мой.

— Я выбирал за нас обоих.

— Ты выбирал за себя, — слова ударили, как пощечина. В них была маленькая, острая, неудобная правда.

Он принял решение в больничном коридоре. Один. Не спрашивая ее. Решил, что знает лучше.

— Мы найдем его, — повторил он. Голос звучал слабо даже для него самого. — У нас есть время.

— Три дня, — напомнила Агата. — Они сказали: «Три дня».

Агата не ждала ответа, отвернулась, вышла из кухни. Он слышал, как она прошла по коридору, как открылась дверь детской комнаты, как тихо щелкнул замок.

Антон остался один. Смотрел на детскую шапку на столе.

Любую цену.

Он знал эти слова, слышал их от десятков людей — отчаявшихся родителей, готовых на всё ради детей.

Теперь он услышал их от собственной жены.

* * *

Склад пах сыростью и чем-то химическим, Адам не мог разобрать. Его провели по длинному коридору с облупившимися стенами, мимо ржавых дверей и разбитых окон, заклеенных пленкой. Шаги гулко отдавались в пустоте. Мужчина в сером шел впереди, второй — сзади, отрезая путь к бегству. Не то чтобы Адам мог убежать. Ноги не слушались, колени дрожали, и он едва переставлял их, спотыкаясь на каждом шагу.

Комната маленькая: голые стены, бетонный пол, в углу валялся тонкий матрас, накрытый серым одеялом. Под потолком тускло мелькала лампочка без плафона, тусклая, еле живая. Адам остановился на пороге. Мужчина в сером подтолкнул его в спину. Подтолкнул не сильно, но достаточно, чтобы Адам сделал шаг внутрь.

«Веди себя тихо, пацан, — сказал мужчина. — Еда будет позже».

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Потом Адам услышал шаги, удаляющиеся по коридору. Потом — тишина.

Адам стоял посреди комнаты, не двигаясь. Смотрел на лампочку. Она пока горела.

Но что будет, когда ее выключат?

Он вспомнил, как папа говорил: «Темнота — это просто отсутствие света. Ничего страшного в ней нет». Но папа врал. В темноте всё страшное. Там были все монстры, все чудовища, все плохие вещи, которые случаются, когда никто не видит.

Адам сел на матрас, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Он не будет плакать. Папа говорил, что нужно быть храбрым, даже когда страшно. Особенно когда страшно. Адам закрыл глаза и начал считать.

Один, два, три…

Глава 16

Ее выбор

Вторая ночь без Адама. Антон сидел в кабинете, и экран ноутбука освещал его лицо мертвенным светом. Видеозвонок с Сарой длился уже третий час. Томаш подключился из Праги, Лоренце на связи из Рима. Карта на экране пестрела точками, отображая возможные маршруты, перехваченные сигналы, данные с камер.

— Номер зарегистрирован на подставную компанию в Бельгии, — голос Томаша звучал устало. — Сим-карта, с которой прислали фото, куплена за наличные в Брюсселе, использована один раз и уничтожена.

— Камеры у школы проверили? — спросил Антон.

— Серая машина. Номера заляпаны грязью. Профессиональная работа.

Антон потер глаза. Сорок часов без сна. Кофе больше не помогал, а только создавал иллюзию бодрости, за которой пряталась черная вязкая усталость.

— У Вайднера есть недвижимость в Бенилюксе? — спросила Сара.

— Проверяем, — ответил Томаш. — Но он работает через посредников. Всё может быть арендовано на чужое имя: ферма, склад, частный дом.

Лоренце молчал. Его лицо на экране казалось высеченным из камня.

— Антон, — наконец сказал он. — Как Агата?

Антон обернулся на закрытую дверь кабинета. За ней — темный коридор, спальня, где должна сейчас спать его жена.

— Не знаю, — признался он. — Она… держится. По-своему.

— Присматривай за ней.

— Я присматриваю, — но даже произнося эти слова, он понимал, что это неправда.

Он сидит здесь, в кабинете, уже несколько часов. Агата там, за стеной, одна со своим горем.

— Продолжаем искать, — подытожил Лоренце. — Три дня — это хоть какой-то срок. Мы успеем.

Связь оборвалась. Антон откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

Три дня.

Слова Формы из римской часовни всплыли в памяти: «Fortuna mutatur. Переменная в чужом уравнении».

Антон тогда не понял, теперь понимал слишком хорошо.

Он встал, вышел в коридор. Тишина. Свет в спальне выключен. Дверь детской приоткрыта, ночник горит. Агата, наверное, снова там, сидит на кровати Адама, держит его подушку.

Антон заглянул в детскую. Пусто.

Заглянул в спальню. Пусто.

Сердце ёкнуло.

— Агата?

Тишина.

Он прошел на кухню. Свет выключен, но в окно падал отсвет уличного фонаря. На столе осталась чашка с остывшим чаем. Рядом осиротевшая шапочка сына.

— Агата⁈ — голос прозвучал громче, чем он хотел. Эхо отразилось от стен пустой квартиры.

И тогда он увидел свет. Тонкая полоска под дверью кабинета, который он использовал для работы с архивами ордена. Маленькая комната в конце коридора, куда Агата никогда не заходила.

Антон замер.

Она не могла. Не могла же?

Он бросился к двери, распахнул ее и остановился на пороге.

Агата сидела на полу.

Вокруг нее хаотично лежали бумаги, десятки страниц, разбросанных веером. Записи Антона. Копии архивных документов. Схемы ритуалов. Инструкции, которые он собрал за время собственного расследования и работы в ордене. Конечно, не для использования, для понимания, чтобы знать своего «врага».

Теперь эти знания лежали перед его женой.

— Агата, — он шагнул в комнату, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты делаешь?

Она подняла голову. Лицо бледное, глаза сухие, но в них появилось что-то, чего он никогда раньше не видел. Нет, не страх. Не отчаяние.

Решимость?

— Читаю, — ответила жена спокойно. — Ты ведь всё записывал. Каждый случай. Каждый ритуал. Каждое обращение.

— Это не для…

— Не для меня? А для кого? — перебила она. — Для кого? Только для тех семей, которым ты помогаешь?

Агата подняла один из листов.

— Семья Вестергаард, 1847 год. Мать обратилась к Форме, чтобы спасти сына от холеры. Сын выжил. Мать умерла через три года.

Она взяла другой лист, зачитала:

— Семья Коваленко, 1923 год. Отец обратился, чтобы дочь пережила голод. Дочь выжила. Отец покончил с собой через пять лет.

— Агата, перестань.

— Почему? — она смотрела на него снизу вверх. — Потому что это правда? Потому что люди обращались к Форме веками и платили. Но их дети жили.

Антон опустился на колени рядом с ней.

— Это не выход.

— А