Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

Дети являются нашей уязвимостью. Это очевидная истина. Люди готовы на всё ради детей. Готовы предать, убить, умереть. Готовы обратиться к силам, которых боятся. Но Леван отказался от сделки с Формой, когда речь шла о жене и нерожденном ребенке. Да, тогда ребенок был лишь абстракцией, возможностью или статистической вероятностью. Теперь ребенку шесть лет. У него есть имя, лицо, голос. Он рисует самолёты в школе и играет в футбол по вторникам. Теперь ребенок — реальность. Посмотрим, насколько твердыми останутся принципы Антона Левана, когда реальность окажется в чужих руках.

— Софи.

Софи Лоран сидела в углу комнаты, в этом месте тень от книжного шкафа создавала подобие укрытия. Она смотрела в окно на Альпы, на безразличные горы, и вздрогнула, когда услышала свое имя.

— Да?

— Подойди.

Она встала и подошла к столу, где Маркус разложил фотографии. Софи смотрела на фотографии и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное.

— Ребенок, — голос прозвучал странно и слишком ровно.

— Адам Леван. Шесть лет, — Вайднер смотрел на нее. Изучал. — У тебя есть проблемы с этим?

— Проблемы?

— Да, проблемы с ребенком? — он произнес это спокойно, как будто спрашивал о погоде. — Марио Даварини был взрослым. Двадцать три года, игрок, наркоман. Легко списать. Но здесь другое.

Софи молчала, глядя на фотографию Адама. На ней еще совсем маленький мальчик с растрепанными волосами, в школьной форме, с рюкзаком, который казался больше него. Шесть лет. Возраст, когда мир еще простой. Когда родители всё могут. Когда монстры живут только в сказках.

— Софи, — голос Маркуса стал мягче, почти отеческим. — Я понимаю. Это непросто. Но подумай: мы ведь не причиним ему вреда. Он будет использован как инструмент давления, как средство достижения цели. Через несколько дней он вернется домой, целый и невредимый. Небольшое приключение, которое он едва ли запомнит.

— Как Лючия Монтелли? — вырвалось у Софи.

Тишина. Вайднер смотрел на нее, и в его глазах что-то изменилось. Мягкость исчезла. Осталась только холодная сталь.

— Лючия была несчастным случаем. Статистическим выбросом. Это не повторится.

— Ты не можешь этого гарантировать.

— Могу, — он резко шагнул к ней. — Потому что на этот раз мы контролируем все переменные. Исполнители, которых наняла Ева, профессионалы. Место содержания ребенка будет безопасным. Никаких случайностей.

Софи хотела возразить, мол, ты говорил то же самое перед Монтелли, перед Даварини, перед каждой операцией, которая потом шла не по плану. Но слова снова застряли у нее в горле. Как всегда.

— Мне нужен твой анализ, — продолжил Маркус. — Психологический профиль Левана. Его реакция на давление. Мне нужна его точка слома.

— Я уже составляла профиль.

— Дополни. Включи в этот анализ жену. Их динамику. Кто принимает решения в семье. Кто сломается первым.

Софи смотрела на вторую фотографию. Женщина лет тридцати восьми-сорока. Усталая. Красивая. Обычная. Женщина, которая через несколько дней узнает, что сына похитили.

— Когда? — спросила Софи.

— Что?

— Когда операция?

Вайднер улыбнулся. Улыбка не затронула глаз.

— Скоро. Через четыре-пять дней.

Он положил фотографию на стол.

— Леван должен расслабиться. Почувствовать себя в безопасности. Решить, что победил. И тогда…

Он не закончил. Не нужно было.

Софи вернулась в свой угол, открыла ноутбук и начала печатать:

«Антон Леван, 42 года. Психологический профиль, дополнение».

Пальцы двигались по клавишам, а мысли были далеко. Четыре года. Четыре года она работала на Вайднера. Составляла профили. Анализировала уязвимости, помогала ломать людей. Делала это изящно, научно, без видимого насилия. Она говорила себе, что это работа. Это исследование. Это понимание человеческой природы в экстремальных условиях. Она врала себе.

Марио Даварини — двадцать три года, покалеченная рука. Она не участвовала в похищении, но знала о нём. Молчала.

Лючия Монтелли — шестнадцать лет, кома. Софи не виновата напрямую, но ее анализ определил, когда ударить. Ее слова направили давление.

Франческа Даварини — тридцать пять лет брака, превращенные в ложь. Софи сидела напротив этой женщины три недели, учила ее ненавидеть мужа, переписывала ее память.

А теперь — ребенок. Шесть лет. Адам.

Софи посмотрела на фотографию на экране. Мальчик улыбался той открытой, беззащитной улыбкой, которая бывает только у детей.

«Что я делаю?» — вопрос, который она задавала себе всё чаще, и всё чаще не находила ответа.

Она могла уйти. Встать, выйти из этой комнаты, сесть в машину и уехать. Исчезнуть. Начать заново. Но куда?

И как?

У Вайднера лежит в сейфе полное досье на нее. Четыре года соучастия. Достаточно, чтобы посадить ее на много лет. И потом — деньги. Деньги, к которым она привыкла. Квартира в Женеве. Счёт в швейцарском банке. Всё, что она заработала, помогая уничтожать семьи, людей.

Уйти — значит потерять всё. Остаться — значит потерять себя. Если в ней еще осталось что-то, что можно потерять. Софи закрыла глаза. Вспомнила лицо Карло Даварини. Вспомнила то самое лицо, которое она видела на мониторе, когда он плакал на скамейке в парке. Она сделала это. Она указала, куда бить. А теперь — ребенок.

Где черта?

Где точка, после которой нельзя вернуться?

Софи не знала. Может быть, черта уже пройдена. Может быть, она пересекла ее давно. Еще тогда, с первым досье, с первым профилем, с первой жертвой. Или, может быть, черта еще здесь. Сейчас. В этом ребенке с растрепанными волосами.

Софи открыла глаза. Посмотрела на экран. Продолжила печатать.

«Агата Леван, 39 лет. Палеограф. Эмоциональный тип — интроверт с развитой эмпатией. Предполагаемая реакция на кризис: первичный шок, затем прогнозируется активное противодействие. Вероятность обращения за внешней помощью крайне высокая».

Она писала, и каждое слово было гвоздем в крышку чего-то, что она не хотела хоронить.

Глава 15

Истинная природа вещей

Утро началось обычно. Агата готовила завтрак, напевая под нос старую французскую песню, которую она услышала по радио и никак не могла забыть. Адам сидел за столом и капризничал, не желая надевать шапку.

— Но на улице тепло! — протестовал он. — Никто не носит шапки!

— На улице дождь, — возразила Агата, не оборачиваясь от плиты. — И ветер.

— Маленький дождь. И маленький ветер.

— Шапка, — сказал Антон, входя на кухню. — Без обсуждений.

Адам надулся и уткнулся в тарелку с кашей. Он размазывал ее ложкой, строя какие-то узоры, вместо того чтобы есть. Антон налил себе кофе и сел напротив.

— Пап, а можно я сам пойду в школу? — спросил Адам, не поднимая глаз. — Лео ходит сам. И Марта тоже. И Пьер из нашего класса.

— Лео живет через дорогу