Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

— Найдут.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Агата…

— Нет, — она отстранилась от его руки. — Ты не понимаешь. И никогда не поймешь. Ты исследователь. Ты изучаешь эти семьи, как образцы под микроскопом. Ты видишь паттерны, закономерности, цену. Но ты не чувствуешь того, что чувствовали они. Твой взгляд — он со стороны.

— Я тоже это чувствую.

— Прости, Антон, но я тебе не верю. Ты ошибаешься, — Агата встала.

В руке она держала один лист, который читала, когда он вошел.

— Объясни мне. Тут описан случай Марии Сантос, который задокументировал орден в 1956 году. Ее дочь похитили. Требовали выкуп, которого у нее не было. Полиция не помогла. Церковь не помогла. Никто не помог. И тогда она сделала то, что делали до нее сотни матерей — обратилась к единственной силе, которая слушает.

Антон молчал.

— Дочь вернулась, — продолжила Агата. — Живая. Целая. А Мария… Мария заплатила. Через десять лет. Но эти десять лет она провела с дочерью. Видела, как та растет, как ходит в школу, как влюбляется, как выходит замуж.

Агата положила лист на стол.

— Скажи мне, Антон. Скажи, что она была неправа. Скажи, что ты на ее месте поступил бы иначе.

Он не мог ответить — не знал, что сказать. Антон смотрел на жену и видел в ней то, чего боялся больше всего. Он ожидал, что увидит безумие. Может быть, истерику. На худой конец, слепое отчаяние, которое можно успокоить словами, объятиями, обещаниями. Но сейчас он видел ясность. Холодную, страшную ясность человека, который всё взвесил и уже принял решение.

— Агата, — он говорил медленно, выбирая слова. — Я понимаю, что ты чувствуешь…

— Нет, — она покачала головой. — Не понимаешь. И никогда не понимал.

— Я был там. В роддоме. Я стоял перед тем же выбором.

— И ты отказался, — Агата смотрела на него без упрека, без злости — просто констатировала факт. — Ты отказался, Антон. И мы оба выжили. Это… это было чудо. Твое чудо. Но сейчас ты не в роддоме. Сейчас наш сын в руках людей, которые калечат людей и убивают, если не получают то, что хотят.

— Мы найдем его.

— За три дня?

— Да.

— А если нет?

Антон молчал.

— Если нет, — продолжила Агата, — то через три дня его не станет. Мне позвонят и скажут, где забрать тело. Или не позвонят вообще. И я проведу остаток жизни, не зная, что случилось с моим ребенком. Где он. Как он умер. Звал ли он меня, — она говорила спокойно и неторопливо, но на последних словах ее голос сорвался.

— Ты хочешь, чтобы я ждала, — сказала она, сжимая кулаки. — Сидела и ждала. Как хорошая жена. Как разумный человек. Ты хочешь, чтобы я доверилась тебе и твоим людям.

Она помолчала, собираясь с силами.

— Но я уже ждала. Шесть лет назад. Когда ты уехал в свои архивы и пропал на недели. Ты не знаешь, что я тогда пережила, ты не знаешь, как мне тогда было трудно. Тогда я сидела в пустой квартире и чувствовала, как что-то давит на стены. Я тогда чуть с ума не сошла, когда не знала, вернешься ли ты вообще.

— Я вернулся.

— Ты вернулся, — эхом отозвалась Агата. — Но решение ты принял сам.

Она подошла к окну. За стеклом на нее смотрел ночной город, равнодушный и красивый.

Агата смотрела вдаль и продолжала говорить:

— Ты стоял перед Формой и отказался. Ты решил за нас троих. За себя, за меня, за Адама. Не спросив.

— Я не мог спросить. Ты была в операционной.

— Я знаю, — она повернулась к нему. — И я не виню тебя. Правда, не виню. Ты сделал то, что считал правильным. Ты спас нас — по-своему. Но сейчас…

Она не закончила фразу. Не нужно было.

Антон понял.

Теперь — ее очередь.

— Агата, — он подошел к ней, взял за руки, холодные, как лёд. — Послушай меня. Пожалуйста. Форма — это не решение. Это ловушка. Каждый, кто обращался к ней, думал, что контролирует ситуацию. Что знает цену. Что готов заплатить. Но цена всегда больше, чем кажется. Всегда.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — он сжал ее руки крепче. — Ты читала мои записи, видела истории. Но ты не видела их лиц. Не слышала их голосов. Я встречался с этими людьми, кто выжил после сделки. Они… они не живут. Они существуют. Ждут, когда придет счёт. Каждый день просыпаются с мыслью: «Сегодня? Завтра?» И когда счёт приходит…

— Они платят, — закончила Агата. — А их дети живут.

— Их дети живут с грузом — с долгом, который не выбирали. С тенью, которая преследует их всю жизнь.

— Но живут.

Антон отпустил ее руки, отступил на шаг.

— Ты уже решила, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— И ничего, что я скажу, не изменит этого.

— Нет.

Они стояли друг напротив друга. Муж и жена. Два человека, которые любили друг друга семнадцать лет, они прошли вместе через то, что разрушило бы любой другой брак.

И сейчас стояли по разные стороны черты.

— Я не могу тебе позволить это сделать, — возразил Антон.

— Ты не можешь мне запретить.

— Агата…

— Это мой сын, — ее голос окреп. — Мой! Я носила его девять месяцев. Я рожала его двенадцать часов. Я кормила его грудью, меняла ему пеленки, не спала ночами, когда у него резались зубы. Я учила его ходить, говорить, читать. Я знаю каждую его родинку, каждый шрам, каждую привычку. Я знаю, что он боится темноты и любит истории про рыцарей. Что он засыпает, только если держать его за руку. Что он называет меня «мамуля», когда думает, что никто не слышит.

Ее голос дрогнул.

— И сейчас он где-то один. В темноте. Без меня.

Антон закрыл глаза.

— Я не могу иначе, — прошептала она. — Не могу сидеть и ждать, пока его… пока с ним…

Она не закончила. Не смогла. Судорожно вдохнула и застыла, глядя на него.

— Агата, — Антон открыл глаза. — Если ты сделаешь это… если обратишься к Форме… я потеряю тебя. Рано или поздно. Цена придет, и я потеряю тебя.

— Возможно.

— И ты готова к этому?

Агата смотрела ему в глаза. Долго. Без слов.

— Ты спрашиваешь, готова ли мать умереть за своего ребенка?

Антон молчал.

— Да, — ответила она просто. — Готова.

Антон не помнил, как оказался на коленях. Что-то резко ухнуло в груди и сорвалось куда-то вниз, в ноги, так, что они просто перестали держать,