Искатель, 2012 №3 - Анатолий Галкин

плоский металлический кругляш, положил на ладонь, обтер варежкой — и не поверил собственным глазам: на солнце весело блестел вчерашний серебряный рубль! Именно вчерашний — потертый, со сбитым в двух местах гуртом и длинной царапиной на бороде императора.

Сеня похолодел. «Как же так? Иван Тимофеевич при мне «Николашу» в карман рубашки убрал, да еще пуговку застегнул. И до двери он меня не провожал. Значит, вернуть незаметно монету он мне не мог. Дайс чего бы? Как же тогда «Николаша» у меня оказался? И что же мне теперь делать? Вернуть монету доктору? Нельзя. Подумает, что украл, и не будет лечить Париса... А, была не была!» — Сеня вытер варежкой вспотевшее лицо, спрятал монету в карман джинсов, застегнул молнию.

— Бывает же такое, — бормотал он, шагая по сверкающей, еще не проснувшейся улице.

Несмотря на ранний час, рынок, как всегда, звенел пестрой разноголосицей. Чобот потоптался немного, облизываясь и глотая слюни, между прилавками со снедью, а потом незаметно, как бы ненароком, вырулил в Театральный ряд, где торговали книгами, картинами, филателистическими марками и прочим «особым» товаром. Пинцета, который держал монетный отдел, Сеня увидел издалека, но подошел к нему не сразу, потолкавшись для виду возле филателистов и громко обозвав незнакомого толстого мужика «волком» и «жидомором».

Пинцет был в хорошем расположении духа.

— Ты чего это, Чобот, с утра пораньше раздухарился, — широко улыбнулся он, сверкнув новенькой золотой коронкой. — Продаешь чего иль покупаешь? — с издевкой спросил он. Вокруг засмеялись.

— Продаю, — сквозь зубы процедил Сеня и небрежно бросил на прилавок «Николашу».

Пинцет внимательно, уже без улыбки, по-деловому рассмотрел монету.

— Качество — дрянь, — заключил он. — Максимум — сто пятьдесят. И то по знакомству, — добавил он, не выпуская, однако, «Николашу» из рук.

— Двести, — твердо сказал Сеня. — Я не торгуюсь, — и посмотрел в глаза Пинцету.

Пинцет поправил очки, погладил пальцами тоненькую ниточку усов и неожиданно улыбнулся.

— Черт с тобой. Будь по-твоему, — он положил перед Чоботом две сотенные бумажки. — Да проваливай поживее, пока я не передумал.

...Избу свою Сеня не узнал. Чистые окошки в обрамлении новеньких занавесок мягко лучились вечерним малиновым светом. Сияла на полке посуда, диван был застелен пушистым клетчатым покрывалом. А по еще чуть влажному полу бежали два стареньких, но опрятных половичка. И было очень тепло...

Сеня стоял на пороге, прижимая к животу пакет с продуктами, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад. В этом состоянии полного остолбенения и застал Чобота Иван Тимофеевич. Он вынул из рук Сени пакет, поставил его в комнате на стул и повел Сеню вон, за ворота. Чобот не сопротивлялся.

— Мы баню истопили, — говорил доктор, — не выпуская Сениного локтя. — А постельное твое ребята мои сожгли, уж не обессудь. Марья Петровна из своих запасов тебе кое-что выделила, мы в шкаф пока убрали.

— У меня нет денег, — бесцветным голосом, словно робот, сказал Сеня. — Только котенку на лекарство.

— Да не надо ничего, — махнул рукой Айболит. — Я тебе сейчас самое интересное покажу!

Он усадил Сеню в своей кухне за стол и принес альбом для монет. Сеня обмер.

— Твоя монета, — говорил между тем Иван Тимофеевич, — оказалась очень редкой. — Вот, смотри, — он раскрыл альбом и ткнул пальцем в целлофановый кармашек. — Видишь, вот здесь...

Сеня с трудом заставил себя посмотреть... Сбитый в двух местах гурт, длинная царапина на императорской бороде...

Комната поплыла и завертелась у Сени перед глазами...

— Вот здесь... буквы... в каталоге не значится... да что с тобой?! — Иван Тимофеевич еще что-то говорил, но Чобот уже не слышал его. Он съехал по стенке на пол и нырнул в мягкую спасительную темноту...

...Пальцы заживали медленно. Гораздо медленнее, чем обещал Иван Тимофеевич. Они цвели матово-желтыми лопухами, плохо слушались и ныли по ночам. Сеня мазал их мазью, делал несложную гимнастику, баюкал, говорил ласковые слова, а то просто пихал под спящего Париса и ждал, пока боль утихнет.

Котенок поправлялся еще медленнее. Он плохо ел, часами лежал на диване без движения, но всякий раз отзывался тихим сопением на любое прикосновение Сени. Чобот добросовестно, но абсолютно равнодушно выхаживал свою будущую зарплату. Он мыл Париса, кормил с ложечки, вычесывал, носил на уколы, по часам запихивал в него таблетки и витамины, походя гладил, иногда разговаривал. И с нетерпением ждал весны, чтобы почувствовать себя наконец-то свободным и счастливым.

Лечение Париса Сеня отрабатывал в клинике Айболита, выполняя разную несложную работу: мыл полы, ездил за товаром, иногда оставался за сторожа. Иван Тимофеевич принципиально не давал Чоботу денег, боясь, как бы тот не напился. Про выпивку Сеня не вспоминал, но жить было на что-то нужно. И он стал петь на рынке. Сначала над ним смеялись. Потом привыкли. А со временем стали просить спеть по заказу: кому романс, кому частушки, кому «Девочку синеглазую». Расплачивались по-разному: деньгами, продуктами, одеждой. Сеня приоделся, привел в порядок свои цвета июльского солнца кудри и очень удивился, поймав на себе однажды несколько заинтересованных женских взглядов...

...Сычи появились на второй день после Рождества, трезвые и злые. Петюня встал возле двери, а Митяй протопал по чистым половикам в комнату и плюхнулся на лавку возле окна. Сеня сел напротив, положил на колени кочергу. Митяй хмыкнул:

— Не поможет, если я захочу тебе башку оторвать. Платить когда будешь?

— В мае. В конце мая. Возможно, и проценты сполна отдам.

Сеня побледнел, но говорил спокойно и руки у него не дрожали. Митяй покусал губу, подумал.

— Нет, — сказал он наконец. — Май — это очень долго. Даю тебе сроку до первого марта. Или забьем, как собаку.

— Я же сказал — в мае, — Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дернул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.

— Вот гаденыш! Глянь, Петь, — Митяй задрал брючину. — Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то... Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. — Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся: — Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?

— Кто надо, тот и есть, — буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.

— Ладно, — Митяй пошел к двери. — Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе как охотник говорю.

Сычи засмеялись и