Последний вздох - Эмма Пиньятьелло

С распятия над ним печально взирал на эту сцену Иисус, по-видимому, лишь теперь осознавший, что даже ему не по силам спасти детей Барбарани от их же проблем.

– Так как же мы поступим, Антонелла?

Глава 22

Джетт

Джетт не мог уснуть. Это не было то состояние, о котором, позевывая говорят: «Да вот, как-то не спится». Это было состояние, когда адреналин бьет ключом, в глазах ни капли сна, на часах два ночи, и мысли бьются о вопрос: В чем же смысл жизни?

Память прокручивала череду размытых образов.

Ее глаза, черные и безумные, манящие и влекущие.

Ее язык, жадно рвущийся в его рот.

Его рука, сжимающая ее бедро.

Тепло ее кожи. Все изгибы ее тела.

Это все не давало покоя, сводило с ума. Что это? Обычный человеческий инстинкт – хотеть того, чего не можешь получить? Эволюционный императив выживания? Или дело только в ней?

Он распалился от одной мысли о Нелле. Это плохо. Так уже бывало раньше. Он научился блокировать желание. Подавлять это чувство. До той ночи после похорон Джованни он никогда о ней не думал. Ни в ду́ше, ни с кем-то другим, ни с закрытыми глазами. Никогда. Потому что, как и в случае с наркотиками, одного раза достаточно, чтобы приобрести зависимость на всю жизнь.

Но теперь он сходил с ума. Ее запах преследовал его, занимал воображение, вытесняя все остальные мысли и воспоминания. Ваниль, розовый джин, ягоды. Сколько бы он ни ворочался в постели, сколько бы раз ни принимал душ, ничего не помогало. Может быть, это его наказание за неуместные мысли? Мысли, которые он благополучно отправлял на чердак всякий раз, когда они приходили в голову? Он никогда не придавал им особого значения. Он – мужчина, а она… от нее невозможно отвести глаз. Ослепительный метеорит, летящий с неба на землю и предвещающий… что? Может быть, конец света? Или нет? Сказать невозможно, пока он не ударится о землю.

Что ж, теперь Джетт знал, что это за метеорит.

Неужели это все из-за поцелуя? Или из-за того, что он рассказал ей перед поцелуем? Рассказывать ей об Эмили и Найджеле было опасно. Этим двум частям его жизни встречаться не следовало. Нужно было уйти. К черту Витторию и ее контракт. Уйти надо было сразу после похорон. Уйти через год, как он всегда делал.

Джетт глубоко вздохнул. И вдруг понял.

Подушка и простыни.

Он не сошел с ума. И никакие призраки его не преследовали. Просто он не стирал простыни после того, как в пятницу вечером на его кровати растянулась Нелла.

Уф. С облегченьем выдохнув, Джетт собрал белье, загрузил все в стиральную машину и уже собирался насыпать сверху горсть голубого порошка, но остановился. Отставил чашку со стиральным порошком, поднял крышку, достал белье и, не обращая внимания на растерянное тявканье Рейзора, открыл дверь гаража и засунул все в красное мусорное ведро.

Сон есть функция высшего порядка, достичь которой способны лишь те, кто добился баланса между работой и личной жизнью. У Джетта этот баланс нарушился в тот день на балконе, и теперь ему казалось, что восстановить равновесие уже не получится.

Маттео забрал Луку.

Но беспокойство за взятого в заложники младшего Барбарани – кто знает, что может сделать с ним Маттео – не могло вытеснить Неллу из его мыслей.

Сделать это могло только одно. Джетт родился с зависимостью. В буквальном смысле. Но хотя его избавили от тяги к героину в первые месяцы жизни, и ему удалось избежать той ловушки – наркотики, алкоголь, азартные игры, – в которую угодили его родители и многие другие взрослые, в чьем кругу он вырос, он все равно был наркоманом. Только его наркотиком стал адреналин.

Связано это было с проблемой доверия, как сказал ему товарищ-скалолаз, коллега по одной из прошлых работ, – экстремальные виды спорта, погоня за адреналином. Абсолютное доверие – доверие к природе. Джетт не знал, правда ли это. Для него это была погоня за кайфом. И сейчас ему срочно требовалась доза.

Потому что Нелла Барбарани была единственным наркотиком, принять который ему никак не светило. Единственным источником того адреналина, который он никогда не попробует. А раз так, то нужно найти другой.

Купальня Дьявола[25] была излюбленным местом клифф-дайверов. Так называли глубокую расщелину между огромными известняковыми скалами, защищавшими от волн дикий пляж с белым песком.

Находящаяся на наветренной стороне Бинди-Бинди Купальня отличалась опасностью и идеально подходила для опытных серферов и прочих разновидностей адреналиновых наркоманов.

Большинство любителей выбирали для прыжка плоскую известняковую площадку на полпути к вершине скалы. Обрыв был приличный, но опасность представлял не столько он, сколько сама Купальня Дьявола – рифовая дыра. Для успешного прыжка требовалось точно рассчитать время, когда наступит прилив, и воды в Купальне будет не слишком мало, но и не слишком много, чтобы различить очертания самой дыры.

Вот за эту необузданность, непредсказуемость и порой изменчивость природы Джетт и любил бухту Бинди-Бинди. Это место было мечтой искателя острых ощущений: темные леса и неприрученный океан. Клочок земли, дикий, неухоженный, не тронутый рукой человека.

Вот чего ему будет по-настоящему не хватать.

На горизонте уже забрезжила заря, но небо и вода все еще оставались черными, когда Джетт, игнорируя щиты с наглядной иллюстрацией всех возможных способов умереть, поднялся на вершину утеса. Условия в этот ранний, еще темный час оставались далеки от идеальных для прыжка в Купальню Дьявола.

По правде говоря, это было чертовски опасно. Просто до глупости.

Но в этом как раз и есть вся суть зависимости. Он отведал запретный наркотик и должен был знать, что это лишь разожжет еще большее желание. Большую потребность. Так что ждать восхода солнца он не мог.

Стоя над темной, бурлящей водой, он испытал уже знакомые ощущения. Легкую дурноту, обостренное восприятие каждой мышцы, гулкое сердцебиение – словно предупредительный сигнал в новом автомобиле, когда ты в шаге от аварии.

Именно так все и ощущалось тогда, в кабинете Кларксона, когда Нелла притянула его к себе.

И эта мысль была последней, промелькнувшей у него в голове перед прыжком.

– Есть что-то, что мне нужно знать? – Голос был знакомым, но Джетт не мог его идентифицировать. Он наконец-то уснул. Или нет?

Почему он мокрый? Не просто мокрый. Промокший до нитки.

Он моргнул – веки слиплись от соли и песка. Неподалеку прокричала чайка.

Утро? Небо было пурпурным и золотым. Только что рассвело. Как долго он пробыл…

– Не садись! – Голос принадлежал Ноа Эйвери, понял Джетт. Заслоняя собой масляно-желтый восход, детектив стоял над ним в