Искатель, 2007 № 12 - Журнал «Искатель»

шелест, поскрипывание сливаются в единый мягкий гул, и я начинаю различать слова, — Лес вступает в диалог. Но иногда нет ни мягкого гула, ни слов, а только шумы, шелест, поскрипывание и потрескивание. Лес не хочет разговаривать, а может быть, это я бываю не готов к разговору с Лесом. Раньше я не слышал голоса Леса, только отдельные звуки, так же как слышит звуки Леса любой человек. Мои разговоры с Лесом начались этой весной и продолжались все лето, а в конце лета Лес принял меня. Я растворился в нем. Я стал никем, я перестал быть Ильей, но в то же время я стал всем. Я стал частью Леса. И мне это понравилось.

Сегодня все было как всегда.

— Здравствуй, Илья, — услышал я.

— Здравствуй, Лес, — ответил я мысленно, и Лес услышал меня.

— Хочешь стать частью меня?

— Хочу.

— А тот, другой? Что с тобой пришел? У него не получится. Он слепой и глухой.

— А ему и не надо.

Лес замолчал. Долго молчал, думал, наверное. Наконец сказал:

— Мне все равно. А ты? Разве ты не скрываешь от сородичей свою способность становиться частью меня?

— Этот человек и так все знает. Пусть смотрит.

Лес снова замолчал, голос его пропал.

— Лес, где ты?

— Я думаю…

И снова долгое молчание.

— Хорошо, — сказал Лес наконец. — Я даю свое согласие.

Я ощутил легкость. Лес принимал меня к себе. В мою спину уперлись распрямляющиеся травинки, они выталкивали мое тело. Выталкивали, но через мгновение выталкивать стало нечего — тело мое исчезло. Я растворился в окружающей местности. Я был везде — в упрямых травинках, в деревьях, в каждом листочке и в каждой хвоинке. Я стал частью Леса. Я видел не только полянку и сидящего на пеньке Потопа, я видел все, что происходит в лесу и за его пределами, видел поселок и занимающихся своими делами поселян. Видел все это из травы, подступающей к поселку, из пшеничного поля, с вершин обеих пригорков — Лысого и Кудрявого. Я обозревал весь Мир, но только в пределах десятка километров. Дальше — мутная стена. Я знал, что скоро смогу проникать и дальше, туда, за стену, но это должно случиться чуть позже. Не знаю когда, Лес скажет…

Я решил вернуться.

Потап сидел на пеньке, оглядывался по сторонам и растерянно чесал розовую лысину. Он казался чуточку испуганным. Нет, не испуганным, скорее озадаченным. Сорвал длинную травинку под ногами и стал ее грызть. У меня будто волосок из головы выдернули.

— Лес? — позвал я.

— Теперь ты хочешь вернуться… — грустно сказал Лес. — Я стал привыкать к тебе. Когда ты уходишь, мне чего-то не хватает.

— Ты можешь меня не отпустить когда-нибудь, — высказал я Лесу свое опасение. — Ведь можешь?

— Пока да, — сказал Лес.

— Что значит «пока»?

— Ты становишься сильным. Скоро ты уже не будешь спрашивать моего разрешения. Ты сможешь входить в меня тогда, когда захочешь. Ия не смогу ничего с этим поделать…

— Ты недоволен тем, что я?..

— Да нет… Я знаю: ты не причинишь вреда. Мы с тобой братья… Ну, иди…

— Лес!

— Что?

— Я скоро снова приду. Я всегда буду приходить.

— Я знаю, Илья… Иди, тебя ждут.

Потап продолжал грызть травинку. Когда я снова обрел тело и встал с земли, он сделал вид, что нисколько не взволнован. Внешне он действительно выглядел спокойным, но я увидел, как Потаи украдкой смахнул рукавом испарину со лба.

— Вернемся в поселок? — спросил я.

— Поговорим здесь. — Потап выплюнул изжеванную травинку.

Я уселся под деревом, опершись спиной на толстый шершавый ствол, и приготовился к его вопросам. Но Потап не стал меня ни о чем спрашивать. Наоборот, Потап стал рассказывать мне о себе:

— Я, Илья, первым в Мир пришел, ты знаешь об этом. Это все знают. Другие где-то через месяц стали появляться. У меня было время и подумать, и с ума сойти от одиночества. Я о многом за этот месяц передумал. С ума не сошел, хотя все основания для этого были. Сначала подумал, что в Рай попал, но только первые несколько минут такая мысль в моей голове держалась. Я, Илья, ученый, и привык к любому вопросу системно подходить…

— А что такое Рай? — перебил я его.

— Рай? — Потап усмехнулся. — Рай наши давние предки придумали, чтобы не так страшно умирать было. Рай якобы место такое, куда наши души переселяются, когда тела умирают. Рай неизвестно где находится — то ли на небе, то ли в ином измерении, то ли еще где. Точное его местонахождение не определено, чтобы повода искать ни у кого не было…

Ну, подумал я, подумал: не в Рай я попал. Руки-ноги есть, тело свое ощущаю, есть хочу, пить хочу, отправлять естественные надобности хочу. Не дух я, одним словом. Стал других людей искать — нет никого. Задумался, вспоминать стал — кто я? Вот ты, Илья, ты думал над этим вопросом?

— Кто я? Думал.

— Что надумал? Что вспомнил?

— Ничего.

— А я вспомнил. Не жизнь свою, о ней я позже вспоминать стал. Я вспомнил тогда свою смерть. Все мы здесь мертвецы.

Я подскочил как ошпаренный. Я — мертвец?! Как это может быть? Знаю я, что это такое — смерть. За пять лет прошедших в Потаповке только один человек умер. Никифор. Его сваленным деревом придавило. Я тогда подумал, что это Лес его наказал. Потап сказал: Никифора похоронить надо, и мы его в землю закопали.

— Бывшие, — успокоил меня Потап. — Бывшие мертвецы. Сядь, успокойся. Ты сейчас много чего нового узнаешь. Сядь!

Я сел.

— Вспомнил я свою смерть, — продолжил Потап, — и сразу все остальное вспоминать стал… Первым я почему-то оказался, а первый блин всегда комом. Недоработанным меня в этот Мир выпустили. Следующие у них лучше получаться стали, в памяти только то, что нужно, чтобы не сдохнуть и колонию основать. Чтобы, значит, не исчезла навсегда человеческая раса, чтобы мы через трудности и различные бедствия еще раз прошли и к истине добрались. Создатели нам, людям, второй шанс дали.

— Я от тебя это слово «создатели» второй раз слышу. Кто они — создатели?

— Те, кто нас создал, или, точнее, воссоздал.

— «Свет божий», «ей-богу», «Бог с тобой» есть такие выражения, это не о них? — спросил я.

Потап пожал плечами.

— Может быть, о них. Бог, Рай — все это из одной легенды. Но в основе любой легенды — реальные события. Правда, всегда приукрашенные, облепленные словесной мишурой и таинственностью. Тайна и выдумка всегда воспринимаются легче, чем голый факт. Особенно тогда,