Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— Ох, спасибо! Балуете, барыня! — Заулыбалась мамка. — Все, барыне кланяйся да не мешай! — Потянула она дочь за собой.

— И не мешаю я… — Вздохнула Соя да, поклонившись, отошла.

К семье, что, ежели бы старшая женщина не опекала, точно бы ополовинилась, не доплыв.

А там, понятно, мамка принялась монетку у дочки забирать — мелкая поупрямилась и побубнила обиженно, что ей это барыня дарила — но все одно вздохнула да отдала.

Ценность-то немалая — какие тут сладости. Можно недельку скромно жить, а там в найм или служение к кому пойти.

— Добрая ты, барыня, — Лалу единственной рукой приобняв, шепнул я в ушко, губами коснувшись.

А та зарделась довольная.

— Мне бы кто так в детстве дарил, — вздохнула все-таки с легкой грустью, ко мне прижимаясь.

Качало нас волной вместе со всеми — но я бортов парома не трогал, прямо стоял, чуть ноги расставив. Ибо у бортов за дощатые ограждения мокрой взвесью бросало — да и умел я стоять крепко.

Возница наш, давешний — как оказалось, Нивом его звали — тот промокший да весь бледный за столб держался и глаза закрытыми держал. Ему путь давался тяжко, хоть и не первый раз на Острове бывал — но уж сам согласился послужить мне за монету звонкую. Ибо ездить мне придется немало, а чужого кучера в таком деле брать неправильно. Телегу Нив с подворья купеческого возьмет — заодно письмо передаст, по которому обслуге в самом скором времени надо бы другой дом снять и в него переехать. Договорились мы — седьмицу я еще потерплю, пока Сав добро перевозит. Ибо продавал-то он дом, а внутри ценного немало… Ну пусть с соседями и объясняется, отчего все перевезти велел — я-то куда мягче сделать предлагал, просто жильцом въехать до поры. А все одно — купеческая скупость верх в нем взяла.

За седьмицу и я со своими делами расквитаться должен — с поручением уважаемого Рэма то есть. И сам бы в обличии А-Шеваза в своем настоящем доме селиться бы не стал — опасно это для дома.

Так что ехали мы на пароме втроем — а более никого из прежних спутников не имелось. Купец Сав — он, как та мамка, возле своего каравана вертится. Рэм — с подарком моим пропал. Зер — в тот подарок превратился…

На пароме засуетились — какой-то бедолага в воды реки Тихой плюнуть решил. Но опередили да побили быстренько, разъяснив что в след раз вперед плевка своего полетит. А так — спокойно шли.

— Я такой большой реки никогда не видывала, — шепнула мне Лала, заметив, что на волны смотрю.

— Бывает и больше. Но такой сильной — и я не встречал. — Сдержанно отвечал я. — До божества немного ей. А может — уже им стала, да жрецов и хранителей не привечает.

Во всяком случае, на Острове ей никто не кланяется. Любят да в разговорах теплым словом поминают — это есть. Но любят за беду, что ворогу причинить может, а на ласку не рассчитывают.

— А ежели ей кланяться, она силы даст?..

— Челны да пловцов топить хочешь? — Приобнял я ее, улыбнувшись.

— Отчего топить? — Возмутилась та. — Я бы доброе дело какое придумала для той силы.

— Какое?

Скрипел плот от черной волны, боролись с ней рулевые отчаянно, веревки хлопали да ныли, и дергало сердце от тех звуков — а она про добро.

— Не знаю. Но придумала бы!

— Вот как придумаешь — поклонись обязательно. Только веревкой пояс обвяжи да мне скажи, чтобы выдернул, ежели осерчает, да волной тебя с берега смахнет и о камень головой разбить захочет.

— Придумаю, — притопнула Лала. Где столько гонору взяла?.. — Но торопиться не стану. — Добавила с осторожностью.

— Учти, водяные мельницы на Острове ставить нельзя.

— А и такие бывают⁈..

Только вздохнуть оставалось.

— Многое на свете есть. Но ты впредь никогда не удивляйся, а кивай, словно знала всегда. Потом у меня тихонько спросишь, барыня, — шепнул я ей на ушко, слово последнее выделив.

Та смущенно потупилась.

Напоследок мотнула река плот, да отпустила — в тень Острова вошли, где волна тихая. Там и повеселели все, да берег, казалось, быстрее приближаться стал — а с ним и пристань уже видна так, что люди на них служивые совсем близко.

Притянули паром веревками, обвязали да ровно поставили — только потом заграждение убрали и разрешили сходить.

И вроде куда там устать — не сами шли, а все одно многие на негнущихся ногах шагали да падали, твердь под собой почувствовав. Кто привычный — те, остальных опередив, с почтением камни с землицей у берега стряхивали, дабы прирастал Остров и дальше.

А там — куда хочешь иди. Можешь — к саням запряженным, что богатого человека ждут да готовы быстро в тепло домчать. Можешь — к встречающим шагай, если таковые есть и тебя ждут. Можешь — иди куда глаза глядят. Все одно — Остров скоро тебе дело найдет, по твоей воле али без нее. Вон, приказчики да всякие людишки приезжих оценивают — работники всем нужны. А такие, что местных цен не знают да за медяк готовы батрачить — особливо.

Но да всех сирот не пригреешь, всякому человеку не поможешь — оттого я молча удачи пожелал всем скопом, да Лалу повел к саням. Возница Нив, рукой мне махнув, остаться испросил — качало его все еще, да болезненно зеленым цвет лица был. Не выдержит он дороги сейчас, даже мягкой, по снегу — сам сказал. Да потом приедет — ибо знает, куда направляемся.

С извозчиком островным торговаться не стал — все тут одну цену называют, сговорились. А идти пешком и дешевле искать — то не по-княжески.

Зато выбрали ладные сани, двойкой запряженные, да первыми мы отбыли — под гикание довольного мужичка, мимо хмурых дружков проскочившего. Ибо не богат наш паром — иных денежных людей я не видел.

— Ведьма Вара. Знаешь, где живет? — Спросил я кучера.

Тот поежился, да отвечал почтительно, в полоборота повернувшись:

— Знаю, княжич. Токмо ведьмой на Острове не зовут ее.

— А как зовут?

— Уважаемой лекаркой Варой, княжич.

— Вот к ней и вези. Руку мне вылечить надобно.

— Руку — это к ней