Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

Служка, дров изрядно подкинув, вновь с поклоном исчез, пообещав, что скоро бочку с водой поднимут.

— Раздевай меня, жарко, — повернулся я к Лале, что даже на окно не смотрела — все в огонь глядела да стояла бледная. — Ну?

Та дернулась, да замерла. А потом, с собой совладав, шубу с меня стянула да на крюки у входа повесила.

— Не болеешь, нет? Двигаешься, что сонная.

— Прости, княжич. — Голову понурив, принялась управляться та ловчее.

А там и воду принесли — омылся да Лале велел.

Монетки серебряные у входа оставил — да недолго им лежать было. Служка заглянул, поясной поклон отвесил, да деву вместо себя завел — высока, волосом светла, да вся из себя веселая. Хоть и стесняться пыталась, когда меня без всего увидела да Лалу заметила.

Стоять я ей долго не дал — в бочку еще раз окунуться велел, да наблюдал лениво. Все одно ей раздеваться — не для разговоров приглашена.

А там Лале всякие буквы показывал, ее тоже растормошив — хоть та без особого рвения сегодня училась.

Утомившись с уроками, деве еще одну монетку скинул да велел к себе идти. Кровать хоть и широка, но при чужом человеке редко спать получается. К Лале — и то не сразу привык.

В этот раз Лала прижиматься ко мне не хотела — да и вовсе на край легла, лицом к отсветам оконным, что на стене были.

— Обиделась? — Спросил я в тишине, руку за голову закинув.

Вторая все одно на подвязи была. Хотя Лала, как мне кажется, давно догадалась, что не так и силен правой руки недуг.

— Как можно, княжич. Не смею я.

— Обиделась. Так быть и должно, для того и с собой брал.

— Обидеть?..

— Показать, как больно бывает. Как слезы глаза туманят. Как все, что представлено было, в труху рушится.

— Злой ты, княжич.

— А скажи мне, Лала. Придет завтра человек и скажет — хочешь ту боль не чуять больше?.. Чтобы княжич только твой был?

— Хочу.

— Тогда скажет он — убей. Скажет — отрави. Скажет — мне все слова докладывай его. Сделаешь?

— Нет…

— Сделаешь. Ибо скажет он еще — вот этот человек злой шепчет, что Лалу убрать надо подальше. А убьешь — не будет разлучника. А это, например, брат мой будет.

Лала пошевелилась тревожно.

— Еще он скажет — от отравы сгорит быстрой болезнью красивая девка, и княжич к тебе вернется. А это — не девка, а человек мой надежный, что для меня дело большое совершает. Что девкой рядится и ко мне в покои ночью ходит — так чтобы не узнал никто.

— Я ведь не дурная, княжич. Не стану!

— Станешь. Сердце заболит — да человек будет с тобой ласков, всего меня ему продашь.

— Нет! — Подскочила та уже испуганно.

— У иных дел не бывает прощения. Не бывает так, что повинишься, да простят — но о том не думаешь, когда больно тебе сделали. А потом — поздно уже.

— Никогда не стану такого делать, княжич!

— Но ведь больно тебе?..

— Так всем больно будет…

— Про то злые люди и знают. Но не знают, что ежели уверена ты, что не брошу все равно — иначе станешь делать. Знаешь, как?

— Как, княжич?.. — Шепнула Лала.

— Со всем согласишься, кто к тебе придет да посулами сладкими уговаривать станет. Не перебивай! Да ко мне придешь тут же и все расскажешь. А там я решу, что со злым человеком делать.

— Все запомню! Не подведу и не предам! — Шмыгнула та, слезу что ли пустив.

— При мне хитрой надо быть. Хитрой да верной. Или не быть вовсе.

— Все сделаю! Только не прогони…

— Если так — то не стану. Отчего умную да красивую от себя гнать? Беречь ее буду. А чтобы не думали, что ценность она мне — иногда и бранить стану, и девок других брать.

Зашумели дыханием громким, да не сказали ничего. Хотя кобелем звать да распутником, что повод себе ищет — хотелось, наверное.

— Или хочешь быть разбойниками похищенной?.. Чтобы выкуп с меня требовать стали?..

— Не хочу… — Буркнула та. — Эх, что же мне в самом деле барыней не родиться… За что мне это все…

— Так барыней еще хуже будет. Под венец без любви идти. Знать, что муж девкам дворовым юбки задирает — и виду не подавать. Знать, зачем в бани ходит с другими боярами, да пальцы о прялку колоть, дожидаясь. И чужие взгляды не замечать скабрезные, и себя блюсти да дом держать, да все одно — на луну выть тихонечко.

— Но не все ведь бояре такие!

— А тебе почему повезти должно?..

— Но с тобой же повезло… — Приникла Лала ко мне, да носиком о плечо потерлась. — Только ты бы мне словами все обсказал — я и бы и так поняла.

— Такое прочувствовать надо. На словах никак нельзя. Горе — оно разум топит. Сейчас запомнишь — потом выплыть сможешь да вспомнишь, что делать надо. И меня не погубишь, и себя не проклянешь.

— А все одно — дурную девку ты взял… Ногти нестрижены, всю спину тебе расцарапала, зараза.

— Так пойди и приведи хорошую. — В серой темени посмотрел я в глаза ее.

Непонимание увидел, а потом обиду.

— А говоришь — поняла. — Покачал я головой.

— Нет! Поняла. — Кивнула Лала решительно, да с постели поднялась. — Сейчас сама тебе выберу, княжич.

— Шубу накинь мою. Монета, ежели что, в кармане есть, — смотрел, как босая та по доскам идет. — И далеко не уходи — а то и впрямь такую красоту у меня украдут.

Все-таки окно стеклянное да при луне полной — все одно лучше, чем светляк. Да тот и погас давно.

— А половые на каждом этаже неотлучно стоят. Я только из двери выгляну, — платком волосы подвязав, в шубейке Лала из двери высунулась да знак кому-то дала подойти.

А там шептались они — я прислушиваться не стал. Но иные слова все одно приметил — у меня их Лала подслушала да с моим же напором служке высказывала. Тот вроде и отнекивался, да потом, как звон монеты услышал —