Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

эта вот — сразу в рев… Любит папку-то. И до того голову ей родня заморочила, что тоже стала говорить, что против отцова слова не пойдет. Ну и сунул я папашу в сундук да и поехали мы! Теперь, стало быть, при отце-то дочка, как он и хотел! — Поделился я с ним радостно да с ухмылкой. — А всей родне сказал, что ежели тоже не захотят мою Лалу отпускать — так сундуки и на них найдутся.

— Так ведь нельзя, княжич. — С ужасом смотрел тот на меня.

— Что нельзя? — Нахмурился я в ответ. — Любить мне нельзя?.. А ей — меня? Лала — любишь же?

— Люблю…

— Ну вот, любит. Тебе-то хорошо, да с двумя руками целыми — а мне с одной не так легко приходится. Не всякая калечного в сердце примет, — ласково огладил я Лалу по щеке, а та нежилась что кошка.

— Княжич, но…

— Ну что опять? — Возмутился я.

— Мне совета старших спросить надобно, что делать. — Зачесал молодой себе затылок, под шапку меховую рукою, чернилами перепачканную.

— Ай, так я и сам знаю! На других границах уже подсказали люди знающие. — Улыбнулся я ему, да подорожную Зера вниз кинул да к полу сапогом прижал.

А единственной рукой кошелек открыл да взял оттуда монет серебряных.

— Сколько печатей не хватает? — Строго я спросил.

— Ежели все границы сосчитать, да разрешение княжье на выезд, то четырех. — Тут же сосчитал он.

— Давай те печати ставить, — пожал я плечами, да монетку скинул, а там и вторую.

Да так ловко, что и в самом деле легли они на лист, будто оттиски от перстней-печаток, что подорожные скрепляли. Разве что сверкали приятно — Лала еще вчера по моему наущению вычистила.

Ну и обычные печати такого слюноотделения никак вызвать не могли — смотрел тот паренек на них да даром что не облизывался.

Ибо кому монетка — а кому месяц вкусно есть. Кому две монеты — а кому в теплое одеться да сапоги себе справить. А уж три, четыре монеты — это и скотину завести можно, да взятку начальнику сунуть, чтобы ласковее был и по службе вверх не забывал передвигать.

На этой границе ему, поди, только на медь издали смотреть и доводилось — молод еще.

— Ну, все печати теперь есть?

— Ага… То есть, княжич… — Замялся он, да в пуговицу своего одеяния вцепился. — И все-таки…

— Ах, точно! Лала же дочка, за нее тоже печати ставить надобно. — И еще четыре монетки упали рядом с первыми. — Теперь-то порядок с бумагой?

— Теперь вроде и да… — Облизнулся тот на монеты.

— Ну, если не уверен — тогда набольших своих зови, с ними говорить буду.

— Нет-нет, княжич! Все верно теперь — все печати на месте, — земным поклоном поклонился он, да шельмец такой, за это движение все до единой монетки собрал. — Совет да любовь вам, княжич, да детишек побольше! — Да так же задком принялся пятиться.

— А ежели найдешь ты в сердце что печальное в увиденном, — негромко сопроводил я. — То помни, что от лишнего слова и дева эта, и папаша ее на мороз да в застенки попадут, пока все выяснится, а я дальше поехать буду вынужден. И горе тебе за это будет великое.

— Да какое, княжич! Все хорошо у вас — и любовь я от иного чувства отличу легко! — С жаром заметил он. — Ибо и сам жену в дом привел. А папаша — я бы и своего в сундук сунул, если б мог!

— Тогда ступай.

Два золотых Сав просил — это ж надо?.. Восемь монет — да и то мог бы вполовину меньше дать.

Но тут ладно, не обеднею. А этот, глядишь, купит себе что, дабы не застудить себе чего-нибудь, и жена из дома не погнала…

Посмотрел — Лала смущенная сидит да в сторону смотрит. Понравились ей слова чернильного слуги, приятно ей от них. И плохо это весьма.

Недолго еще простояли — у Сава все в большом порядке держится, оттого и подсчеты не затянулись, да и сам он вряд ли скуп на взятку, коя весьма дело ускоряет в делах таких. Не потому, что везет что-то неправильное — а оттого, что время свое дороже отданной монеты ценит. И открылись перед нами ворота — а там, считай, еще городков несколько, да Остров будет. Маятно только мне от этого знания сделалось — да как-то уже совсем чуть. Свыкся я с тем, что на Острове придется содеять — время оно завсегда большой помощник.

Как границу прошли — купец Сав ко мне сунулся с мнимым беспокойством. Мол, во сколько хлопоты мне вошли, не обеднел ли, не нужен ли займ до поры?..

А как услышал, что восемь серебряных монет стоит с живым человеком да в сундуке под замком проехать, да еще его дочку без разрешения родни провести — а там и подорожную поднял да в нее вчитался, то отчего-то весь серым стал.

— Что с тобой, Сав? — Забеспокоился я, да помог ему присесть на мягкое.

А то он — как та рыба, что на лед выброшена — рот открывает, глаза пучит да ничего сказать не может.

Потом, сообразив, вина ему сунул — да купец тот кувшин отпустил, только когда кадык десяток раз дернулся.

— Полегчало, никак?.. — Осторожно уточнил я.

— Полегчало, говоришь, — губы оттерев, Сав вино в сторону убрал. — Полегчало, княжич, спрашиваешь?..

— Да что не так-то?

— Не так⁈ Ты бы еще колдуна — колдуном назвал! И все одно меньше тот проступок был! И Лалу в добрые вещи нарядил, и в подорожной у этого Зера — дворовой человек князя написано! Как есть — дочь боярина да с ним украл, а за все про все — восемь монет серебром! — Взвыл Сав да за голову схватился.

— Да добрая же история получилась. — Пожал я плечами. — Про любовь.

— Был бы он мужиком от сохи, да у Лалы под ногтями от земли следы — то, быть может… Ох, княжич, сколько всего с тобой пережил — а все одно только сейчас сердце застучало. — Закрутил он головой.

— Да как иначе-то говорить было?..

— Денег