Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен

— Ваша мать мертва, и это, судя по всему, не особо вас задевает, не так ли?

Она положила руки на колени и немного подалась к нему. — Она была нечестным человеком, так что нет. Наша любовь друг к другу никогда не строилась на чем-то глубоком и прочном.

Тут вмешался один из других врачей.

— Лисбет, был период, когда вы ни о чем другом не говорили, кроме как о справедливости, о Божьей каре и о том, что Сатана сотворил с нашей землей. Это казалось почти одержимостью. Что теперь?

Она кивнула. С подобными разговорами она, к счастью, покончила, но кто из них мог понять глубину всего этого в этом богом забытом месте.

— Это в прошлом, это было давно. Сейчас мне хорошо.

— То есть вы хотите сказать, что ваша сильная агрессия по отношению к окружающим больше не управляет вами?

Она позволила себе осторожно рассмеяться. — Конечно, нет. Ни в коем случае.

Теперь все трое сидели и благоговейно кивали. Раздражало то, что при этом они выглядели скептическими, как и подобает профессионалом.

— Есть еще кое-что, чего я хотел бы коснуться, Лисбет, — сказал третий врач. — В дополнение ко всему прочему, я вынужден напомнить вам о мании величия, которая, казалось, оказывала большое влияние на ваши мысли о будущем. Вы много раз говорили, что хотите достичь вершин в Дании. Что создадите великие вещи и что средства, которые вы намерены собрать в своей компании, будут значительными. Я полагаю, что каждый имеет право на большие мечты и добрые амбиции, но здесь, мне кажется, нить оборвалась. Считаете ли вы, что ваши мечты стали теперь более приземленными, Лисбет? Иначе жизнь там, по ту сторону, принесет вам разочарование и разрушение в такой степени, которую вы даже не можете себе представить.

Она снова улыбнулась, и это было непросто. Сидят тут люди со средними способностями и оценивают её из своего маленького посредственного, так называемого «нормального» мира. Они никогда не продвинутся дальше того места, где находятся сейчас, и, скорее всего, вполне этим довольны и горды. Врачи-специалисты, отцы семейств, с девяти до четырех изо дня в день. Никакого революционного ментального прорыва. Никаких эпохальных идей. И лишь однажды выйдя на пенсию, они смогут откинуться на спинку кресла в своём тоскливом безделье и удивляться, что, по сути, ничего большего из этого и не вышло.

— Нет, у меня больше нет таких амбиций, — солгала она. — Я вернусь к изучению химии. Вы знаете мои оценки, вы говорили с моими преподавателями, так что вы знаете: это моё призвание, и в этом я буду хороша.

Теперь настала очередь медсестры. — Я здесь только для того, чтобы передать впечатление о том, какой я вижу вас в повседневной жизни, Лисбет. По-моему, вы вели себя здесь хорошо, и некоторые из ваших сотоварищей по несчастью очень расстроятся, когда вас выпишут. Но реальность такова, что далеко не все снискали расположение в ваших глазах, и вы это прекрасно знаете. Я считаю, что вы были даже очень суровы с некоторыми из них. Если вернуться к самому началу вашей госпитализации, то по вашей вине здесь возникали весьма хаотичные ситуации. И в одном случае особенно — вы наверняка знаете, о чем я.

Она кивнула. Конечно, это должны были припомнить сейчас.

— Да, но это было давно. Больше года назад, верно? И мне всё еще жаль. Я не хотела, чтобы та женщина так сильно пострадала.

— Она покончила с собой, Лисбет. Покончила ужасным способом, который повлиял на отделение еще несколько месяцев. Некоторые пациенты стали вас бояться. В том числе и поэтому нам приходилось переводить вас с места на место.

— Я знаю, что это было плохо, Карен, но здесь требуется много месяцев, чтобы осознать, как сильно твои слова могут ударить по другим психически больным людям. Сейчас я знаю лучше, и я действительно сожалею, что так вышло

Она кивнула, глядя в пол, а про себя вспоминала, каким истинным триумфом было заставить ту помешанную женщину несколько раз воткнуть вязальную спицу себе в область сердца. Таким образом, в мире стало одним гадким человеком меньше — человеком, который не принес ничего хорошего и ничего хорошего не мог принести в будущем. Нечистая сердцем, нечистая речью и безнравственная. Нет причин проливать из-за этого слезы.

— Рада это слышать, Лисбет, я тебе верю, — сказала медсестра.

Врачи обменялись взглядами, и первый врач, всё еще ковырявший бровь, снова взял слово.

— Да, как я уже сказал, мы не можем вас удерживать, вы это знаете, но, по моему мнению, вы определенно не готовы выйти и столкнуться с реальностью. — Он пододвинул к ней бумагу. — Теперь вы можете поставить здесь подпись и выписаться по собственному желанию, а мы обеспечим вас таблетками на ближайшие четыре недели и рецептами на будущее.

Она кивнула. — Две таблетки утром и две вечером, спасибо. Я согласна.

На этот раз щелчок двери отделения, закрывшейся за её спиной, прозвучал совсем иначе, чем когда она уходила в отпуск, на обычную прогулку или уезжала на выходные к матери. Казалось, будто крошечный вакуум позади неё высосал все предыдущие месяцы в отделениях из её жизни. Будто сам этот щелчок был животворным.

Чемодан на колесиках, который она тащила за собой, был легким. Большую часть одежды она оставила в шкафу своей комнаты. Ничто из того, что она использовала в этом учреждении, не должно было вызывать воспоминаний о пребывании там, потому что это уже было прошлым.

Теперь она была сильна и полностью готова к следующей и самой важной части своей жизни.

Когда она дошла до аллеи с шелестящими деревьями, она сунула руку в сумку и подняла маленький пластиковый пакет перед глазами. Четыре блистера по тридцать синих и белых таблеток, предназначением которых было утихомиривать её, гасить инициативу, стирать нежелательные всплески чувств и вообще притуплять сбивающие с толку, деструктивные воспоминания и мысли.

Она рассмеялась, открыла пакет и стала бросать их в гравий одну за другой, чтобы, как в сказке Гримм, пометить путь, по которому пришла, и по которому в её случае она никогда не рискнет вернуться.

— Нет! — крикнула она громко, так что пара сгорбленных пациентов, тщетно пытавшихся подышать свежим воздухом на улице, обернулись в её сторону.

Никогда, никогда больше ни один