Грибная неделя - Анна Викторовна Дашевская

– У смотрителя наверняка есть в его доме, – пожала она плечами. – А здесь зачем? Если кому надо, тот ноут с собой возьмёт или с телефона сообщение отправит, печатать вроде и ни к чему. Но ты права, записка явно была готова заранее.

– Выходит, всё было запланировано. Почему-то этому человеку нужно было очень срочно избавиться от Андрея, понимаешь? Знать бы ещё, в чём такая срочность… Скажи мне, Андрей не собирался лететь в Голландию в ближайшие дни?

Ирина прикусила губу.

– Мы… отчасти из-за этого мы и поссорились. Он хотел слетать, принять наследство и найти управляющего. А я думала, что стоило бы там задержаться и самим за всем понаблюдать. Теперь я, конечно, сделаю, как считаю нужным, только убивать из-за этого не стала бы, – она взглянула на часы и предложила. – Пойдём-ка обратно в гостиную. А то там уже, небось, решили, что я тебя тут расчленила и съела.

Я встала.

– Пошли. Так возвращаясь к началу нашей беседы, мне увольняться или как?

– Иди в мандибулу, – ласково посоветовала она. – Что? Это вполне приличное слово, всего лишь латинское наименование нижней челюсти!

***

На удивление, утром я проснулась довольно рано.

Ну, для меня рано, потому что для того же Алексея половина девятого уже почти середина дня. Как люди живут с таким графиком? За окном светило солнце, так что, похоже, поездку в Суздаль ничто не должно сорвать. Вот и славно. Потому что вполне может так сложиться, что я никогда больше сюда не выберусь. Остаются за бортом мечты насчёт переезда в тихий маленький город, покупки здесь дома и дальнейшей жизни среди яблонь, с котом и собакой, ясно, что я на это не решусь. Да и не так проста здешняя жизнь, как может показаться прохожему. Те же яблони нужно обихаживать, оберегать от всяких вредителей, да просто придумать, куда девать яблоки! Коты и собаки болеют, сжирают неположенное, дерутся и нуждаются в ежегодных прививках. В собственном доме течёт крыша, проседают полы, заводится жучок-древоточец и забивается водопровод – если он вообще есть, этот водопровод, а то ведь и ходить за водой приходится. В общем, лёгкая жизнь – это где-то в другом месте и у кого-то другого…

Перевернувшись на бок, я продолжила размышлять.

Выходит, убийца воспользовался тем, что Андрей спустился вниз, в гостиную. Наверняка ему хотелось после ссоры перевести дух, может быть, выпить чего-то… Ну да, того самого виски, в которое подлили клофелин. Надо полагать, что, если бы не срослось в первый же вечер, всё равно до конца недели Андрей бы не дожил. По словам Ирины, он собирался в ближайшее время лететь в Голландию, и не на день-два, а на продолжительное время. Если причина случившегося – наследство мёфрау Ван Дорт, то можно понять, почему так спешил убийца…

И ещё эта записка! Вот готова поспорить, что та пакость, которую сунули в сумочку Ирине, была написана женщиной. Видимо, для того чтобы Ирина сорвалась, чтобы полиция могла её снова заподозрить. Или просто позлить, как бывает, что плюют в суп просто из личной неприязни, а не для того, чтобы отравить.

Но записка была приготовлена заранее. Если это не убийца… Нет, Черникова, не путай мух с котлетами! Не-убийца не стал бы подсовывать записку после смерти Андрея, смысла не было бы.

Я встала с кровати, потянулась, подошла к окну. Лидия Дмитриевна рвала какие-то травки на грядках, Иван Павлович собирал яблоки в корзину. Сельская идиллия!

Эту пару мы исключили из списка возможных виновников… Я застыла. А почему, собственно? Почему мы ограничились теми, кто был в доме? Ладно, со стороны, из леса вряд ли бы кто-то пришёл, но смотритель и его жена были здесь! В другом доме, да, но что стоит пройти по дорожке несколько шагов и подняться на три ступеньки? Входная дверь поскрипывает, но вот через кухонную я выходила много раз, и она ни разу даже ни пискнула!

Ивану Павловичу даже не понадобилось бы подниматься наверх, значит, и скрип ступеньки никто бы не услышал. Мог он заранее договориться с Андреем о встрече вечером? Мог. Тем более, что они были давно знакомы, Андрей здесь уже бывал. Договориться, встретиться, напоить отравленным виски, перетащить тело к лестнице и добить… И принтер у них наверняка есть, то есть, напечатать записку не было проблемой.

Там, внизу, Лидия Дмитриевна распрямилась с букетиком трав в руке, поймала мой взгляд и помахала рукой. Чисто механически я подняла руку и ответила.

Эта мысль мне не нравилась – смотритель и его жена мне были очень симпатичны. Но отвязаться от неё я уже не могла, крутила в голове, пока была в душе, мазалась кремами, причёсывалась, одевалась… Ведь вполне возможный вариант! Мотивом может быть что угодно, от того же голландского наследства до каких-то старых дел, я же ничего не знаю об этих людях. Смешно сказать, даже фамилия их мне неизвестна!

Правда, есть одно большое «но»: разумный человек не стал бы пачкать в своём доме. Зачем было бы Ивану Павловичу расправляться с Таманцевым здесь, если он вполне мог доехать до Москвы и проделать всё там. Не стоит ехать на «Ласточке», там фиксируют паспортные данные, но это и не обязательно, ведь смотритель водит машину! Да и на электричках добраться не проблема, а там уже делай что угодно. Москва большая, затеряться среди двадцати миллионов человек проще пареной репы.

Не понимаю, как все эти Холмсы и Пуаро расследовали преступления, а?

С мрачной физиономией я спустилась завтракать, ограничившись чашкой кофе и бутербродом.

В столовой была только Екатерина Дмитриевна, тоже поздняя пташка. Она пила кофе, молчала, смотрела в окно. Потом взглянула на меня.

– Как ты думаешь, завтра мы уедем? – спросила она внезапно.

– Должны, – я пожала плечами. – Мы все, конечно, малограмотные в смысле законов, но вроде бы задерживать нас не имеют права.

– Права-то не имеют, зато возможностей полно… – тёзка моя усмехнулась. – Всегда меня удивляло, как быстро зарастает дыра после того, как кто-то исчезает. Словно кисель режешь… Вот и наши сотруднички денёк поплакали, второй поужасались, а потом вернулись к обычным своим ролям. Словно и не было никакого Таманцева.

Могла бы я поспорить с ней: ладно, Ирина не в себе, так ей положено, свежеиспечённой вдове. Но и наша троица всё время об этой смерти думает, и остальные нет-нет,