Смертельная глубина - Уилл Дин

Медик говорит с доктором. Тот, одетый в джинсы и спортивную куртку, объявляет время смерти и уходит.

Я отхожу от Андре.

Старший инспектор Макдуфф появляется с другой стороны иллюминатора.

– Мне жаль, – говорит он. – Руководитель криминалистов скажет, что будет дальше. Патологоанатомы передали мне, что вам не нужно собирать образцы, поскольку декомпрессия завершится сегодня же. Они попросили оставить Гэри на том месте, где он лежит сейчас. Мои коллеги передадут стерильную простыню, и вы сможете ей его накрыть. Вы очень многое пережили, и мне жаль.

– Восемь часов, – говорит Андре, смаргивая слезы. – Ему нужно было продержаться еще восемь часов, и он бы ушел отсюда. Восемь часов – это мелочь, одна смена. Я не понимаю, что происходит. Он умер от отравления цианидом?

Я так хочу пить, что почти не могу говорить. Периферическое зрение практически отказало. Пузырьковый мозг и пересохшее горло.

– Они тоже не знают, что происходит, – выдавливаю я. – Ты не видишь? Несмотря на всех этих ученых и специалистов, несмотря на наблюдение и образцы крови. Как Джамбо мог проглотить цианид? Если они не знают, то как, черт возьми, можем знать мы?

Глава 66

Нас допрашивают по отдельности. Меня в мокрой камере, Андре в жилом помещении.

Неужели за всем этим стоит Андре? И так ли это? Его даже не было в жилом отсеке, когда Пакетик и Джамбо потеряли сознание.

По старшему инспектору и его тону я понимаю, что, несмотря на стаж и опыт, он потрясен тем, через что мы проходим. Наверное, он чувствует себя таким же разочарованным и бессильным, как мы с Андре. И в какой-то степени ответственным за это. Со стороны его начальства, прессы, ИПБ к этому делу будет особое внимание. Ему нужно будет представить прокурору улики, которые они с командой собрали. Может быть, проведут даже судебное заседание или собрание Специального комитета Палаты общин. Детектив спрашивает меня о том, как выглядел Джамбо, когда потерял сознание. Ел ли он что-нибудь или пил. Он задает серьезные вопросы о его самочувствии в последние часы. О жизненных показателях. Детектив спрашивает о том, протирал ли Джамбо стол дезинфицирующими салфетками, и тогда я огрызаюсь и говорю:

– Вам же видно, что мы делали. Что делаем. Ради всего святого, мы не делали ничего. Мы просто один за другим умираем от отравления, а вы спрашиваете о соблюдении гигиенического протокола?

– Простите, если мой вопрос показался бестактным, – отвечает Макдуфф.

Я расхаживаю по мокрой камере, качая головой, почесывая ее, зудящую и немытую, и говорю:

– Нет, это вы простите. Вы не заслужили такого отношения. Я просто схожу с ума от непонимания. Вы не замечали, Андре ничего странного не делал?

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Я чувствую слабость. Мне нужно присесть.

К тому времени, когда я открываю люк и проскальзываю обратно в жилой отсек, Андре уже сидит и пьет чай.

– Нет, – говорю я, протягивая ладони. – Нет!

Он пожимает плечами и указывает на накрытое тело Гэри между койками.

– Он ничего не пил и все равно умер, Брук. – В его голосе слышится отчаяние. – Послушай, сейчас у нас в общей сложности четыре комплекта средств против цианида. Их передали, пока ты была в мокрой камере. Снаружи, возможно, есть еще. Если у кого-то из нас проявятся хоть малейшие симптомы, мы будем готовы. Я так больше не могу, не знаю, как ты. Я сделал два глотка чая и уже начинаю мыслить более ясно. Тебе налить?

Я качаю головой.

– А я думаю, тебе надо попить.

Как и все остальное в барокамере, это теперь кажется неуместным. Нельзя пить чай, когда тело твоего друга и наставника остывает у тебя за спиной.

– Я не знаю, Андре. Не знаю, что делать.

– Я на тебя не давлю, – говорит он, делая еще один глоток и вздыхая от преувеличенного удовольствия.

Я жду.

Попей.

Выпей чашечку чая.

– Наливай, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Через интерком к нам обращается новый техник по жизнеобеспечению, которого я знаю много лет.

– За персоналом на камбузе постоянно наблюдают. Все продукты и напитки снимают при передаче в барокамеру. Воду наливают из только что откупоренных бутылок.

Я показываю камере большой палец, а потом беру кружку и дую на нее.

Крепкий сладкий горячий чай.

Живительное средство.

Что делать, когда твои друзья падают замертво один за другим? Я достаточно долго прожила в Великобритании, чтобы знать. Ты пьешь чай и пытаешься осознать происходящее.

– Когда мы вернемся домой, все будет восприниматься по-другому, – говорит Андре, дуя на свой чай. – Сейчас сработал какой-то базовый животный механизм защиты. Когда мы работаем в воде, происходит то же самое. Нельзя обдумывать происходящее здесь и сейчас, сперва нужно попасть в безопасное место.

Я смотрю на четыре коробки на столе между нами.

Противоядие.

Я думаю о том, что сказал Андре. Он прав. Мы товарищи по водолазному делу, но нам приходится заодно выступать в роли врачей-недоучек и священников. Мы латаем друг друга и храним покой, когда возникает дисгармония.

Андре выпрямляется.

Он отодвигает кружку.

– Медик, – говорит он, царапая горло, хватаясь за шею. – Медик. Мне нехорошо.

Глава 67

Я раскрываю коробку с противоядием.

Андре стоит перед иллюминатором, спина у него прямая как палка.

– Джо, поговори со мной. Ты можешь дышать?

Он смотрит на меня через плечо, потом снова поворачивается к иллюминатору.

– Да, кажется. Вроде все нормально. Дайте мне секунду.

Он делает несколько глубоких хриплых вдохов.

– Брук, проверь, пожалуйста, его жизненные показатели.

– Хочу пить.

Воду проталкивают через медшлюз. Он, обливаясь потом, зорко наблюдает за тем, как я отворачиваю пробку у него на глазах и подношу бутылку к его губам.

– Сердечный ритм в норме, – говорю я новому медику, одним глазом глядя на часы.

Суперинтендант обращается через интерком:

– Я привел вам старого друга.

Раздается уверенный голос Халвора:

– Передохни минутку, водолаз.

Андре улыбается, сдерживая слезы. Я наблюдаю, как он успокаивается после этих слов.

Мы сидим рядом, пока он восстанавливает дыхание. Я убираю антидотный комплект, чтобы он был наготове, если вдруг понадобится.

– Осталось шесть часов, – говорит Халвор. – Осталось шесть часов, как слышите?

– Вас понял, – отвечаю я.

– Шестнадцать ноль-ноль. Четыре часа дня. И дверь распахнется. Вы оба должны дождаться. Прием.

Андре глубоко вздыхает:

– Вас понял.

Мы решаем больше не пить чай. Возможно, в реакции Андре был какой-то невысказанный страх перед тем, чтобы снова что-нибудь проглотить внутри барокамеры, нечто подсознательное. Или это вообще никак не связано. Хотя