Смертельная глубина - Уилл Дин

– Грибок стопы и «Ролексы», – говорит Андре, глядя на часы и подкручивая безель обратного отсчета погружения, словно выставляя таймер до того, о чем известно только ему. – Наша жизнь.

Я киваю, а потом мне приходится откашляться.

Как будто газ становится плотнее.

На палубе какое-то движение. Мы слышим громкий звук, а потом видим, как на заднем плане куда-то торопятся люди. Мы наблюдаем за ними через иллюминатор, они движутся в сторону палубы корабля. Глаз в окне исчезает. За нами никто не следит. Я отхожу от Андре. Он пытается понять, что там происходит, пока я слежу за ним, за его карманами, его длинными пальцами. Снаружи как будто хаос. Сикх в полицейской форме гонится за человеком, убегающим в недра корабля. Человек похож на Лео. Он буквально его точная копия: те же симметричные черты темнокожего лица и широкие губы. Тот же странный вихор на голове.

– Что происходит, босс? – нервно спрашивает Андре.

– Проблемы на палубе, – спокойно говорит суперинтендант. – Их уже решают.

– Возьми противоядие, – говорит Андре, кидая мне одну упаковку и хватаясь за другую для себя.

– Почему?

– Я не знаю, – кричит он, поражая меня. – Просто держи его. Нам может срочно понадобиться помощь. Они больше ничего не контролируют. Смотри.

Снаружи крики. Еще два полицейских в униформе бегут мимо барокамеры.

Суперинтендант говорит:

– Неавторизованный персонал на судне. Разбираемся. Отбой.

– Не дайте им подобраться к нам, – говорю я, дрожа.

Внезапно мне становится очень холодно.

– Полиция решает вопрос. Отбой.

У меня стучат зубы.

– Так точно, – говорит Андре, прижимая упаковку с противоядием к груди.

Мы оба смотрим на люк.

Глаз возвращается к иллюминатору. Неизвестный человек, которому он принадлежит, показывает нам два больших пальца, но уверенности это не прибавляет.

Я шепчу Андре:

– Он выглядел как Спок.

Андре качает головой и садится на скамью.

Я опускаюсь напротив него.

– Протестующие? – спрашивает он, игнорируя мои слова. – «Гринпис» или антинефтяники?

– Возможно. – Я потираю руки, чтобы согреться. – Может, журналист пытался что-то разнюхать? Всего-то и надо было добраться до доков и запрыгнуть на борт, пока никто не смотрит. Не то чтобы там много охраны.

– Я бы продал свою историю за пятьдесят тысяч, – говорит Андре.

– Не говори так, – отвечаю я, показывая на накрытое тело Гэри.

– Он был бы только рад, правда, приятель? Слушай, если ты свою историю не продашь, ты тупица.

Я ругаюсь на него сквозь зубы. Вспоминаю количество знакомых, которые внезапно решили рассказать прессе об аварии, даже не спросив меня. Кто-то ради денег, кто-то из-за пяти минут местной славы. Эти люди и тогда, и сейчас кажутся мне отвратительными.

Дрожь.

Я клянусь, что вижу перед глазами бледное облачко, когда выдыхаю.

– Может, разъяренные родственники, – предполагает Андре. – Пришли напасть на суперинтенданта за то, что не уберег их племянника.

Может, они правы. Это могут быть разгневанные родители, братья или партнеры, которых до подобных действий довела потеря, ужасная судьба их любимых, и они пришли отомстить. Может, у Лео был близнец? Брат? Я снова потираю ладони и натягиваю рукава на запястья. Но что именно им сказали? Кого они считают ответственным за случившееся? Возможно, они хотели напасть на пункт управления или на владельца СОВР.

А может быть, они приехали сюда, чтобы сделать что-нибудь с нашей барокамерой.

Они могли прийти за одним из нас.

Глава 72

– Спектакль окончен, ребята, – говорит Халвор через интерком. – Приношу свои извинения. Прием.

Андре поднимает взгляд:

– Протестующие? Кто-то пытался добраться до нас?

– Ответ отрицательный, – говорит Халвор. – Два репортера пробились через кордон и запрыгнули на палубу, серьезно рискуя здоровьем, а потом пробежали полкорабля в поисках вас двоих в барокамере. Их уже задержали и разбираются с ними.

– Разбираются? – уточняю я.

– Их арестовали или предъявили обвинения. Вынесли предупреждение, – говорит Халвор. – Старший детектив-инспектор Макдуфф объяснит тонкости. Они помешали полиции, и их увезли в патрульной машине. Простите за беспокойство. Мы работаем вместе с полицией над тем, чтобы больше никто не забрался на борт незамеченным.

У меня так много вопросов. Что такого знают репортеры, о чем неизвестно нам? Частенько они именно те, кто копает глубже всего. Журналисты-расследователи. Они могут знать или подозревать, что виноват один из нас.

Два часа и двадцать минут.

Андре ставит на стол магнитные шахматы.

– Нет, – твердо говорю я, удивляя саму себя.

– Значит, поиграю сам с собой. Ты знаешь, что нас обяжут, да?

– Что?

– Пройти психотерапию. – Он выплевывает эти слова. – Никто не скажет, что это обязательно, но я очень сомневаюсь, что нас допустят к работе без завершения длиннющего курса терапии на суше у мозгоправа с кучей дипломов.

– Ты после этого вернешься на насыщение?

Он передергивается, сидя на скамье, и начинает постоянно моргать:

– Мне надо ипотеку выплатить, дружок. Куча обязательных платежей.

Он крепко зажмуривается, как будто борется с болью.

– Ты в норме?

Андре кивает, но его продолжает передергивать.

Я для себя посчитала психотерапию очень сложной. А потом однажды совершенно случайно дошла до местной церкви. Я вообще не религиозна или, если быть точной, не была такой раньше. И это даже оказалась не та церковь, у которой упокоились мои любимые и которых я, когда нахожусь на суше, навещаю каждую неделю. Это было крошечное здание у паба. Я дошла туда в жуткий шторм, с волосами, прилипшими к лицу, и надеялась, что смогу тихонько посидеть в уголке, пока маленькая паства поет традиционные гимны, а викарий читает усыпляющую проповедь. Я открыла старинные деревянные двери и обнаружила сидящий в нефе кружок из восьми людей, среди которых находился и викарий. Они говорили о потере, скорби, бессоннице, смерти любимого пса. О боли во всех возможных формах. Совсем не моя тема, но викарий, мужчина лет за семьдесят, улыбнулся. Он не поприветствовал меня вслух, но я поняла по его поведению, по его молчаливо выраженному принятию, что, если я хочу остаться, мне тут будут рады. Я подошла к людям. Если бы мне стали задавать вопросы, я бы, наверное, развернулась. Но меня никто не тронул.

Я замечаю, что Андре играет в шахматы сам с собой, поворачивая миниатюрную доску после каждого шага, с безумным огнем в глазах.

Вспоминаю о первой сессии, в которой участвовала. Я говорю не о том непогожем дне, когда просто сидела и наблюдала, а о следующей неделе, когда пришла раньше всех. После того как все они рассказали о супругах, которых забрал рак груди или инсульт, или о взрослых детях,