Смертельная глубина - Уилл Дин

Я чувствую вибрацию, создаваемую бегущими мужчинами в тяжелых ботинках.

Что-то похожее на тревогу. Команды.

– Возвращайтесь, Брук.

Я открываю люк и проскальзываю в жилое пространство.

Андре скрещивает руки на груди.

– Они сказали, нам срочно нужно собраться вместе. Объяснили, почему? Это твоя идея?

– Босс, что происходит?

Мне отвечает не Халвор, не суперинтендант и не оператор системы жизнеобеспечения. Нет, я слышу знакомый голос Гонсалес.

– Нам нужно, чтобы вы оставались вместе в жилом помещении до конца декомпрессии. Пятьдесят минут. Разделяться вам нельзя.

– Что не так с мокрой камерой? – спрашиваю я. – Суперинтендант рядом?

– Пятьдесят минут? – ревет Андре, тыкая пальцем в датчик на стене. – Времени осталось гораздо меньше.

– Перерасчет, – отвечает суперинтендант, сменяя Гонсалес у микрофона. – Осталось пятьдесят минут. Отбой.

Я хочу спросить Андре о стертых фрагментах видео. Спросить его прямо в лицо. Он что-нибудь сделал с камерой, пока я была в соседнем отсеке? Но что-то меня останавливает. Может быть, Макдуфф планирует допросить его на эту тему.

– Оставайся на своей стороне, – говорю я, показывая на спальную зону и дальнюю сторону стола.

– Ты мной не командуй.

– Яд, – говорю я, хмурясь, оглядываясь, рассматривая тени. – Цианид. Мокрая камера заражена? Поэтому меня перевели?

– В мокрой камере все нормально, но вы должны оставаться вместе. В одном отсеке. Такой протокол.

– Объясните, – говорит Андре, кусая ногти.

– Система поддержки, – отвечает суперинтендант. – Вы должны быть способны немедленно помочь друг другу в случае заражения.

– У нас четыре упаковки противоядия, – говорит Андре.

– Сядьте, я объясню вам, как ими пользоваться, – говорит Гонсалес.

Мы оба отказываемся, стоя по разные стороны стола.

Гонсалес указывает через стекло:

– Внутри упаковок лежит по несколько компонентов. Я поясню их назначение.

– Нас уже обучили, – говорит Андре, ударяя ладонью об стол.

Шахматная доска трясется, и с нее падают несколько фигур, включая его короля.

– Тогда вы поймете, что, возможно, не будете иметь возможности ввести противоядие сами себе в случае контакта с цианидом в любой форме. Как вы могли увидеть на примере своих коллег, эта субстанция воздействует очень быстро. С этого момента вам постоянно нужно находиться на близком расстоянии, чтобы иметь возможность вмешаться и спасти жизнь другому водолазу.

– Противостояние, – бормочет Андре.

– Не поняла, – откликается Гонсалес.

– Даже если виновен один из нас, второй должен оставаться рядом с ним. Мы должны быть вместе, и сбежать некуда.

– Вы должны оставаться вместе. – Ее голос звучит серьезно. – Полиция знает о новом протоколе. Это решение медиков. Нам дали добро.

Андре трясет головой и стирает пот с глаз.

– Упаковки, которые лежат у вас на столе, содержат три активных элемента, – говорит Гонсалес. – Я еще раз все подробно расскажу. Если кто-то из вас почувствует боль в груди, затрудненное дыхание, головокружение или спутанность сознания, второй водолаз должен немедленно ввести ему противоядие. Тут важна скорость. Пострадавший водолаз может испытывать судороги. Первый шаг – подключение кислорода через ВДС, а потом надо взять ампулы с амилнитритом. Их необходимо вскрыть и подносить к ноздрям пациента на пятнадцать-двадцать секунд каждые две-три минуты. Затем нужно сделать укол нитрата натрия. Десятимиллилитровые ампулы лежат там же, как и стерильные перчатки, шприцы и иглы. Следом вводите тиосульфат натрия. В упаковке лежат пятидесятимиллилитровые бутыльки. Это полный курс неотложной терапии. С этого момента я подключусь и буду помогать с последующими указаниями и кислородом. Нам нужно будет работать сообща, чтобы отслеживать жизненные показатели.

– По вашим словам кажется, – говорит Андре, – что одному из нас точно придется это делать. Что вам известно такое, о чем мы не в курсе?

Глава 78

Тридцать восемь минут.

Тридцать семь с половиной.

Еще чуть-чуть. Если они не решат снова сбросить счетчик.

Я как ястреб наблюдаю за Андре, но уже думаю о жизни за пределами камеры. Все, что у меня есть сейчас, – это семейство уток, один родитель и два утенка. Джилли следит за ними, пока я здесь. Периодически их подкармливает. Она думает, мне стоит завести щенка: живое, дышащее, домашнее животное, о котором нужно заботиться. Наверное, она права. Она говорит, я смогу оставлять его у нее, когда и если буду уходить на работу в море. Она произносит «когда и если», потому что хотела бы, чтобы я бросила водолазное дело. По ее мнению, мне бы больше подошла приятная офисная работа, и, если я возьму деньги со страховки Стива и в будущем продам мой теперь уже слишком большой дом, даже о приличной зарплате беспокоиться не придется.

Но разве это справедливо по отношению к собаке?

Андре осторожно, чтобы не задеть его, тянется над телом Джамбо и начинает собирать свои вещи, периодически поглядывая на меня через плечо. Старший детектив-инспектор Макдуфф попросил нас собрать все, что у нас есть, в чистый пластиковый мешок. Он сказал, что забрать вещи мы не сможем, пока их не проверят, а полиция не сфотографирует камеру.

Он удалил записи с камеры.

Не спускай ему это с рук.

Позволяю мыслям накрыть меня. Я слишком вымоталась, чтобы бороться с ними.

– Ты понимаешь, что это только начало? – говорит Андре, чуть задыхаясь. – Ты когда-нибудь участвовала в расследовании Инспекции по безопасности?

Я чешу затылок и качаю головой.

Тридцать три минуты до открытия люка.

– А ты когда-нибудь участвовал в расследовании? – спрашиваю я.

Он кивает, затягивает свой пакет и тяжело опускается на скамью.

Я жестом прошу его продолжать.

– «Эстония». Я не могу говорить об этом.

– Ясно.

Он чешет голову, злобно запуская ногти в скальп, а потом сталкивает упаковку с противоядием со стола и наклоняется, чтобы поднять.

– Судовая компания и спасатели дали показания. Они знали, что пошло не так – носовой визор отделился от корабля, трап сдвинулся. Они говорили об ужасах той темной ночи. А мы могли рассказать только о том, что видели потом, когда опустились вниз, полагая, что понимаем, чего ожидать.

– А внизу было что-то, чего вы не ожидали?

– Не дави на меня! – кричит он, почесывая шею.

Я вздрагиваю. Прижимаюсь спиной к изогнутой стене камеры.

– Мне трудно спать, если я вспоминаю о том, что видел.

Он резко трясет головой, перхоть сыплется во все стороны, а потом Андре улыбается:

– Я люблю добрые истории, понимаешь? С хорошим концом.

Я притягиваю упаковку с противоядием ближе к себе:

– Что ты имеешь в виду?

Тридцать одна минута.

Мое дыхание ускоряется.

В сознание проникает настолько темная мысль, что я кривлюсь. Мне приходится оторвать заусенец, чтобы выгнать ее.

– Тихо, – бормочу я самой себе. Смотрю на упаковку в руках, а потом на глаз в иллюминаторе.

– Ты