Смертельная глубина - Уилл Дин

– Медики! – кричит Халвор.

Суперинтендант продолжает тянуть меня прочь, но я пытаюсь вернуться.

– Ему нужно лекарство.

Меня держат.

– Противоядие!

Андре выносят наружу и кладут на ребристый металлический пол палубы. Кислород. Звон разбитого стекла. Амилнитрит под нос. Парамедики в униформе, дефибриллятор наготове.

– Эллен Брук, – говорит женщина за моей спиной, и мне на руки надевают наручники. – Вы задержаны в соответствии с разделом четырнадцатым уголовно-процессуального кодекса Шотландии 1995 года, поскольку подозреваетесь в совершении преступления, наказуемого тюремным заключением… А именно, в убийстве.

Глава 86

Я вытягиваюсь, чтобы видеть Андре.

– Больше амилнитрита. Дайте ему кислород.

У меня слабый голос.

Полицейский тянет меня за запястья и отталкивает.

– Что вы делаете? Мы должны его спасти.

Отвращение на лице суперинтенданта, техника системы жизнеобеспечения, старшего детектива-инспектора Макдуффа.

Вспышки и пронзительный вой сирен – я впервые почти за неделю выхожу на естественный свет.

Над головой парит вертолет.

Теперь мой голос звучит нормально: воздух заменил гелий. Я щурюсь, когда меня уводят.

– Вы делаете мне больно.

Палубный кран стоит неподвижно. Оператора нет. Тросы лебедки и оборудование аккуратно убраны, и на причале установлены экраны, чтобы оградить меня от репортеров, но этого недостаточно. У фотографов длинные объективы, и я вижу их камеры, пока иду к трапу. Запястья горят, а сухожилия в предплечьях, кажется, вот-вот треснут. Почему они считают, что я виновата в случившемся? Полицейский ненавидит меня, я это чувствую по тому, как он тянет мою руку и толкает.

– Почему вы меня уводите?

Он не отвечает.

Женщина в гражданском идет перед нами и держит куртку, чтобы оградить меня от выжидающих журналистов. Я слышу, как по другую сторону барьера кричат люди. Что им рассказывали в последние пару дней? Что тут происходило, пока мы ничего не знали? Женщины скандируют лозунги против судоходной компании, правительства, меня и Андре. Что им известно? Как давно они в курсе?

Об Андре они пока не знают.

Начинается дождь.

Свежий, чистый дождь на моих веках и щеках.

Я наклоняю голову, чтобы почувствовать каплю чего-то настоящего, незапечатанного и естественного, чего-то безопасного и надежного. Полицейский тащит меня к трапу.

Я спотыкаюсь.

Мы спускаемся вместе, он за моей спиной, под очень крутым углом.

Я оборачиваюсь:

– Что с ним? Он выжил?

Полицейский не отвечает.

Капли дождя стекают с кончика моего носа.

Я ступаю на гранитную набережную, первый кусочек суши за много дней. На ней стоит фургон с открытой дверью, готовый принять меня.

Нет.

Только не еще одно закрытое помещение под замком.

Я волочу ноги и напрягаюсь.

– Что произошло внутри, Эллен? – кричит репортер. – Где Джо Аткинс? Что ты с ним сделала?

Полицейский кладет широкую плоскую ладонь мне на затылок и толкает в фургон, убедившись, чтобы я не ударилась лбом.

Вспышки камеры разрезают след от капель дождя, стекающих по окну.

Дверь закрывается.

Четыре недели спустя

Мне нравится сидеть здесь в тишине, размышлять и вспоминать. Особенно по утрам.

Одно замкнутое пространство сменилось другим.

Без свежего воздуха.

В тесноте.

В школе много народу.

Мне нравится наблюдать за суетой, когда подростки выходят из автобусов, а дети помладше ерзают, пытаясь избежать полных любви поцелуев своих мам. Я улыбаюсь, сидя в безопасности машины. Генри обычно говорил мне, что, если мне так хочется, я могу поцеловать его дома, но не у школы. Против быстрых объятий он не возражал. Лиза никогда не была против, несмотря на то что в ее возрасте хотелось пойти в торговый центр с друзьями и побыть независимой. За все эти годы я, наверное, тысячу раз высаживала их на этом тротуаре. А потом, работая на шельфе, я представляла, как мои дети прорываются сквозь металлические ворота вместе с друзьями, тяжелые рюкзаки оттягивают плечи, а юбки и рубашки с большим трудом согласуются со школьным дресс-кодом. И я говорю им обоим, иногда с самого морского дна, что люблю их.

Гудок фургона вырывает из грез, и я замечаю, что кто-то пялится на меня с другой стороны дороги, а потом показывает пальцем. Так что я смотрю в зеркало заднего вида и уезжаю. Это точно не журналисты – те от меня отстали. Наверное, глядели вообще не на меня, а просто в мою сторону. Или узнали меня с тех времен, когда я приезжала сюда постоянно, в хорошие годы, а потом увидели мое фото в новостях и не могут понять, зачем я опять притащилась сюда, если у меня больше нет детей.

У меня есть дети.

У меня всегда будут дети.

Вернувшись домой, я задаюсь вопросом, как вообще добралась сюда. На автопилоте, как я иногда функционирую под водой. Человеческий мозг – любопытный орган: таинственный, мощный, необъяснимый. Он темный и глубокий, как любой океан, и единственным инструментом для его анализа является он сам. Какой-то конфликт интересов. Мозг может ополчиться на тебя без предупреждения. И каждый из нас переживал такие дни, проезжая бессчетное число светофоров, объезжая перекрестки с круговым движением, даже не осознавая, что именно делает.

Разум берет верх.

Сбой.

У лавровой изгороди висит табличка агента по недвижимости. «Продается. Просмотр по предварительной записи». Я ясно дала понять, что никого не хочу водить по дому сама, но согласилась поддерживать в нем порядок. Мне ответили, что все нормально, мои обстоятельства понятны и мне пойдут навстречу, чтобы сделать процесс продажи максимально удобным.

Мои обстоятельства непонятны.

Никому.

Включая меня.

Лесной голубь нежно воркует с аккуратно подстриженного соседского остролиста.

Я спускаюсь к пруду в конце сада, и там меня уже ждут. Красивая заботливая мама-утка и двое ее утят. Их перья блестят и колышутся на прохладном ветерке. Малыши так сильно выросли с тех пор, как я вернулась домой.

Над головой пролетает самолет, и мама-утка хлопочет над своим потомством.

Я оставляю их.

Боль глубоко внутри меня. Пустота, нужда.

Улыбаюсь про себя, вспоминая реакцию агента по недвижимости, когда я сказала ему, что дом будет абсолютно чист. Я никогда не убиралась столько, сколько за последний месяц. Леди Макбет умывает руки: я тру и вытираю их так, словно до сих пор не вышла из барокамеры. Я заказываю еду навынос, потому что мне нравится есть из алюминиевых контейнеров, а моя входная дверь – это импровизированный медшлюз. Когда я по утрам ставлю чайник, чтобы заварить себе чай – используя воду из закупоренных бутылок, – я вслух прошу у себя «чайник кипятка».

Я не сумасшедшая, просто учусь справляться. Чем-то похоже, но совсем не одно и то же. Мешки для