Смертельная глубина - Уилл Дин

которые умерли из-за передозировки, я заговорила об аварии. Первый раз, когда я смогла все это из себя выпустить. Давление было невероятным – как если бы затворы дамбы открылись и наружу прорвалась вода. Люди в группе показали свою уязвимость. Показали себя на самом дне, разделили боль, и их щедрость позволила мне поступить так же. Я не могла, сколько бы ни пыталась, сделать это среди людей, которые не находились в острой стадии горя. Под церковным сводом – в месте, куда я возвращалась множество раз, чтобы слушать и чтобы говорить, – мне помогли найти смысл в том, в чем смысла не было. Нечто большее, чем все мы. Мне помогли понемногу прожить это и приспособиться. Мне помогли понять, что я всегда буду ощущать огромную черную дыру в груди. Она никогда не исчезнет. Но я смогу, даже с этой дырой, с этим провалом, расти, жить дальше и помнить своих любимых.

В голове мелькает нежеланная мысль, куда хуже, чем все предыдущие.

Голос. Нежный голос Лизы.

Открой люк, мама.

Я откашливаюсь, чтобы прогнать его.

Помолчи, малышка.

Если не можешь, иди в мокрую камеру и открой клапаны.

Я задерживаю дыхание.

Тихо, малышка.

Схвати Андре за волосы и ударь его лицом о металлический стол.

Я заставляю мысли уйти. Это точно не она. И точно не я.

Сделай это.

Иди к нам.

Глава 73

Я знаю, что это не мои мысли. Я уверена в том, что контролирую себя и никому не наврежу, включая саму себя. Где-то в глубине души у меня с самого детства есть окрашенное стыдом понимание этих мыслей и голосов. Когда мне было семь лет, моя семья поехала на день рождения в Прин, штат Луизиана. Лучшему другу моего отца, его однокурснику из колледжа, исполнялось сорок лет. День был спокойный: местечко у озера, батут для детей, водяные пистолеты, жареное мясо, раки, гамбо и джамбалайя, много смеха и забав. Кейтлин тоже там была. Пять лет, хвостики и голубые глаза, младшая дочка наших радушных хозяев. У нее оказалась красивая комната, чуть больше моей, и я помню, что там царили чистота и порядок. Мы пообедали, и взрослые пили пиво и курили сигары у озера. Кейтлин показала мне новую настольную игру, которую ей подарили родители, и в моей голове возникла вспышка. Лучше я этого описать не смогу. Мысль вспышкой проникла в сознание, как будто слайд спроецировали у меня перед глазами. Я видела, что сделаю. Я буквально видела, как душу маленькую девочку и убегаю с ее новой игрой.

Конечно, я этого не совершила.

Вот что важно.

Андре принимает душ, и я остаюсь наедине со своим блуждающим разумом.

О навязчивых мыслях вслух не поговорить. Я открыто рассказывала о своей скорби, об алкоголизме моей матери, я обсуждала, как тяжело женщинам попасть на работу в море и получить за это адекватные деньги. Но говорить о таких темных и неприятных мыслях, какие бывают у меня, невозможно. Мне повезло больше, чем многим, – у меня они возникают только при стрессе. Возможно, это какая-то реакция на кортизол.

Во время первого глубоководного погружения, спускаясь в колодец, я ловила себя на разных мыслях. В тот момент, когда я стояла за церковной кафедрой и сосредоточила все свои силы, всю свою волю на том, чтобы продержаться и произнести надгробную речь – а точнее, три, потому что я настаивала, что каждый из них заслуживает отдельной, – я боролась со множеством вспышек и ужасных мыслей. Это даже с психотерапевтом не обсудишь. Он может позвонить в полицию, несмотря на все заверения о конфиденциальности терапии. Это могут истолковать, как бы абсурдно это ни звучало, как то, что я совершила или вот-вот совершу преступление, а значит, от этики можно отступить.

Я не смогла рассказать Джилли, моей самой лучшей подруге на свете, или другим скорбящим в церковной группе, как я снова и снова представляла себя ковыряющейся в нашем семейном авто перед тем, как уйти в море. Воображала себя ослабляющей тормозные шланги, применяющей все свои инженерные знания для того, чтобы они гарантированно отказали. Я пытаюсь вытряхнуть эту уродливую картинку из головы.

Однажды, много лет назад, я поделилась подобными мыслями с одноклассницей, которую считала лучшей подругой и которой очень доверяла. Она рассказала об этом самой популярной девчонке в нашей параллели, и я надолго стала изгоем в школе.

В тот день я выучила важнейший урок.

Выдергивая меня обратно в реальность, Андре открывает люк мокрой камеры и проскальзывает обратно в одном полотенце.

Я вижу его ребра: татуировки протянулись по всем выпуклостям и впадинам.

Он стоит у иллюминатора.

– Полицейских стало еще больше. Они пытаются не попадаться мне на глаза, но я вижу их отражения на стекле и на газовых трубах.

Он поворачивается к микрофону.

– Говорю же, легавых видно.

– Вас понял, – откликается суперинтендант.

Андре, приняв душ, стал выглядеть еще более уязвимым. Волосы прилипли к черепу, выделяя его шишковатые очертания.

– Нам нужно подумать о похоронах, – говорю я. – О мемориальном фонде.

Он стискивает зубы и отвечает:

– Не сейчас, Брук. Осталось меньше двух часов, так? Я хочу подумать о чем-то другом. С этим мы разберемся, когда выйдем, лады? Да? Тема только для суши. Ладно? Да?

Он смотрит на меня.

– Шахматная доска в медшлюзе, – говорит техник системы жизнеобеспечения.

– Ты попросил еще одну шахматную доску? – спрашиваю я.

Он скрежещет зубами и забирает доску из медшлюза.

– В магнитные ты играть отказалась. Так что я попросил настоящие. Теперь-то согласишься?

Глава 74

Я забираю у Андре сложенную деревянную доску.

– Она запечатана, – говорит техник системы жизнеобеспечения. – Мы ее не открывали.

Я снимаю пластиковую упаковку. Трещит статическое электричество. Доска представляет из себя коробку с петлями посередине. Темно-коричневые и кремовые фигуры сделаны из мягкой древесины.

Я медленно расставляю фигуры на стальном столике. Андре отодвигает четыре упаковки противоядия чуть выше, ближе к ступне Гэри.

– Черными или белыми? – говорит Андре.

– Бросим монетку.

Андре тянется над телом Гэри и достает пенни со своей койки.

– Счастливая монетка. Аверс или реверс?

– Аверс.

Один выиграет. Другой умрет.

Хватит.

Я в это не верю.

Что есть, то есть.

Голоса смешиваются.

Глубокий вдох.

Он подбрасывает монетку, и та падает на столик. Вращается на месте, и мы оба как будто слишком долго на это смотрим. Глаз за стеклом иллюминатора. Пенни замедляется и дрожит. Мы заворожены. Дрожь усиливается. Металлический гул.

Она вращается все более неравномерно и наконец падает.